Александр Вампилов: Иркутская история - Алексей Валерьевич Коровашко
1963 год, следующий семинар, теперь уже в Переделкине. Николай Кладо вспоминал, что в это время Вампилов работал над «Прощанием в июне» (рабочие названия – «Ярмарка», «Середина лета», «Ночь в июне») и приступал к «Старшему сыну» («Нравоучение с гитарой», «Предместье», «Двенадцатый час», «Женихи»).
Тогда же, в 1963 году, Вампилов написал третью одноактную пьесу – «Дом окнами в поле». Она была напечатана в иркутской газете «Советская молодёжь» (26, 27 мая 1964 года), а затем вышла в ноябрьском номере журнала «Театр» за 1964 год – первая столичная публикация.
Можно было бы, конечно, не приводить столь подробные библиографические сведения, однако они неразрывно связаны с важной и актуальной проблемой канонического текста вампиловских пьес. Скажем, та редакция «Дома окнами в поле», которая увидела свет в «Советской молодёжи», была, как можно предположить, с Вампиловым согласована и не содержала отступлений от авторской воли. В ней два героя: заведующая молочной фермой Астафьева и учитель географии Третьяков, три года отработавший в деревне после распределения. Та же расстановка персонажей сохраняется и в столичной версии пьесы. В завязке (Третьяков заходит к Астафьевой проститься) и последующем ходе событий (Астафьева всячески задерживает гостя, пока тот не принимает решение остаться) тоже не произошло никаких изменений. Но в ремарках и репликах есть множество мелких, казалось бы, незначительных отклонений от исходного текста, которые меняют смыслы, заложенные автором в первой – «советскомолодёжной» редакции пьесы. Вот как описывается Астафьева в авторизованной версии «Дома окнами в поле»: «Астафьевой двадцать шесть лет, она привлекательная, здоровая женщина, взбалмошная и любопытная. Из окружающей обстановки и её поведения видно, что она никого не ждёт, что женщина эта одинока. Но трудно представить себе обстоятельства, которые могли бы поколебать её природный, естественный оптимизм. Трудно также предположить, что у неё могут быть враги, но надо быть неплохим человеком, чтобы пользоваться её расположением. Это очевидно». А вот что журнал «Театр» оставил от этой развёрнутой характеристики, дающей актрисе, исполняющей роль Астафьевой, возможность правильно настроить психологические и поведенческие параметры героини: «Обстановка говорит о том, что в этом доме живёт одинокая женщина. На дворе сумерки. Астафьева появляется из спальни с бельём в руках. Задержалась у окна, подошла к столу, включила утюг. Астафьевой двадцать шесть лет, это привлекательная женщина». Вряд ли нужно доказывать, что усечённая экспозиция второй редакции пьесы депсихологизирует героиню, превращает её детально разработанный портрет в едва намеченный силуэт, который актёр волен раскрашивать по своему усмотрению, нисколько не сообразуясь с авторскими установками (правда, при желании можно увидеть в «сжатии» первоначальной характеристики Астафьевой похвальное движение в сторону импрессионистической прозы, построенной на разного рода символических намёках и недоговорённостях).
Не избежала потерь и «кадровая справка» учителя географии Третьякова. В исходном варианте сведения о нём достаточно детализированы: «Входит Третьяков, учитель двадцати восьми лет. Симпатичен, толстоват и медлителен. Третьяков из тех, кто подолгу принимает решения и кого образованность несколько отвлекает от дела. Он с чемоданом, настроение у него растерянно-элегическое. Заметно, что человек пришёл прощаться». В журнальной версии все эти психологические настройки, безусловно важные для воплощения образа героя на сцене, оказались сбиты и заменены сугубо внешним описанием собравшегося покинуть деревню. Симпатичен, толстоват и медлителен. Он с чемоданом, настроение у него растерянно-элегическое[31].
Если Алексей Арбузов в «Иркутской истории» (1959) вывел на сцену почти что античный театральный хор, описывающий и комментирующий происходящее, то Вампилов избрал другую форму реанимации элементов древнегреческой классической трагедии, на наш взгляд более тонкую и успешную. Диалог Астафьевой и Третьякова развивается под аккомпанемент песен, доносящихся с деревенской улицы. Одна из них, зазвучавшая прямо под окнами Астафьевой, подталкивает её к тому, чтобы закрыть дверь на ключ и под предлогом боязни осуждения со стороны «хористов» поставить на паузу отъезд Третьякова («Десять часов вечера, подумайте, что они скажут, если вы сейчас выйдете из моего дома?»).
В ремарках газетного варианта слово «хор», однако, полностью вытеснено словом «песня». На протяжении всей пьесы, параллельно выстраиванию диалога Астафьевой и Третьякова, Вампилов описывает приключения этой песни: «За окном тем временем возникла постепенно лунная ночь. Справа по селу приближается песня. Третьяков перед порогом у окна со свойственной ему нерешительностью тянет с уходом»; «Песня совсем рядом»; «Песня останавливается под окном»; «Третьяков отворил дверь. Песня – громко»; «За окном пение затихло, послышался шум прошедшей машины»; «Сели в разных концах комнаты. Помолчали. На улице снова пение», «Помолчали. Песня заколебалась»; «Песня удаляется от окна»; «Маленькое молчание. Песня приближается»; «Песня остановилась под окном»; «Песня тотчас же обрывается», «Дверь остаётся открытой. В отдалении в третий раз раздаётся песня. Она уходит».
Заметим, что песня характеризуется как одушевлённое и действующее существо, что полностью соответствует статусу хора в античном драматическом представлении, где он предстаёт перед зрителем в качестве коллективного персонажа (в экспозиции «Дома окнами в поле» именно «Хор за сценой» замыкает список действующих лиц, количественно, кстати, совпадающий с численным составом классической эсхиловской трагедии). Кроме того, стоит подчеркнуть, что песня, которую можно, не боясь нынешних речевых привычек, назвать саундтреком отношений Астафьевой и Третьякова, символизирует правильную, чистую – руссоистскую деревенскую жизнь, противостоящую будто бы испорченной и греховной городской цивилизации. Последнюю, в свою очередь, воплощают звуки автомобильного транспорта, предназначенного, понятно, для того, чтобы навсегда увезти Третьякова из мест его послеинститутского сельского «заточения»: «…послышался шум прошедшей машины», «Слышится ворчание автобуса. И два сигнала», «Слышно, как подъехала машина».
Но вернёмся к расхождениям и разночтениям. Как и в газетной версии пьесы, в список действующих лиц журнального варианта наряду с Астафьевой и Третьяковым входит «Хор за сценой». Но на этот раз ему удалось вклиниться в структуру реплик и диалогов: слово «Хор» предшествует фрагментам песни, перемежающим беседу героя и героини. Правда, в газетной версии отсутствуют указания на конкретные музыкальные номера: Вампилов ограничивается примечанием, согласно которому «две-три лирические песни выберет режиссёр» (это, кстати, позволяет читателю самому подставлять в текст пьесы ту или иную песню сообразно собственным интерпретационным возможностям и эстетическим критериям; такое положение дел создаёт ситуацию сотворчества). В журнальном же варианте мы
