Александр Кожев: интеллектуальная биография - Борис Ефимович Гройс

Понятие «мана» рассмотрено в книге Марселя Мосса «Очерк о даре» (1925), в которой формулируется концепция «символической экономики». Эта экономика функционирует как обмен дарами – практика, которая исторически предшествует возникновению рыночной экономики. Но Мосс утверждает, что обмен дарами сохраняется и даже доминирует и в повседневной современной жизни. Мы по-прежнему обмениваемся дарами и, принимая подарок, чувствуем себя зависимыми от дарителя. Дарить означает приобретать власть над получателем дара. Это центральный тезис всей теории символической экономики. Когда я дарю что-то, это может показаться чистой тратой, но в действительности я получаю социальную компенсацию за нее, приобретая более высокий социальный статус. Если в рамках рыночной экономики трата – это просто трата, то в рамках символической, или, как ее еще называет Мосс, «общей», экономики сознательно практикуемая трата приводит к приобретению дополнительной символической ценности. Здесь отрицание и особенно самоотрицание субъекта экономической практики увеличивают его символическую ценность. Поэтому подношение дара – это одновременно акт войны. Мосс приводит следующий пример: если вас пригласили на ужин, это обязывает вас отправить ответное приглашение. Как справедливо отмечает Мосс, по-немецки это называется sich zu revanchieren («взять реванш»). Отсюда видно, что символический обмен есть форма войны, где дар – это атака, а ответный дар – контратака.

Однако взаимное дарение – не единственный пример диалектичности символического обмена. Согласно полинезийской мифологии, каждый дар имеет хау – дух дарителя в даре. Это хау обладает силой, маной. В течение определенного времени после дарения дар имеет положительную ману: его сила помогает получателю дара. Однако спустя некоторое время мана становится отрицательной. Тогда наступает время избавиться от дара – передарить его. Становится ясно, что символический обмен описывает функционирование символических ценностей не только в так называемых первобытных обществах, но и в современной культурной экономике. Произведения искусства и книги, циркулирующие в нашей культуре, также имеют хау – их авторство защищено. Когда я покупаю кусок хлеба, он становится «моим хлебом»: я могу его съесть и таким образом уничтожить. Однако, если я куплю картину Сезанна и уничтожу ее, это будет расценено как акт вандализма. Следовательно, картина не является исключительно моей собственностью – она всё еще каким-то образом принадлежит Сезанну, который остается ее символическим владельцем после того, как она продана. Другими словами, картина – отчасти товар, а отчасти дар. И она циркулирует отчасти по правилам рыночной экономики, а отчасти – по правилам символической экономики.

Действительно, мы знаем, что культурные продукты часто меняют свою ману в процессе циркуляции. Скажем, в какой-то момент картины Сезанна имели положительную ману и подражание Сезанну было модным; позднее всё это стало считаться устаревшим, а еще позднее – снова стало превозноситься как возвращение к истинным художественным ценностям. Сдвиг значения маны с положительного на отрицательное и обратно нетрудно связать с гегелевским историческим нарративом о переходе от тезиса к антитезису и обратно к синтезу. Как раз эту связь устанавливает Кожев.

Кожев интерпретирует «Феноменологию» Гегеля как сеанс магии. Но он усматривает истоки магического мышления Гегеля не в языческой полинезийской мифологии, а в еврейской теологии, которая сосредоточила всю ману в одной фигуре, в (отсутствующем) Боге. Согласно Кожеву, древние евреи пошли по пути, противоположному пути древних греков. Они объединили все различные версии маны и приписали ее одной потусторонней личности – Богу. Бог есть негативность – свободный и творческий дух, обладающий абсолютной маной. Христианство попыталось объединить это еврейское понимание Бога как негативности с греческим пониманием Бога как идентичности. Но такое соединение оказалось невозможным. Тут Кожев, очевидно, следует жившему в Париже русскому философу Льву Шестову, который настаивал на невозможности совмещения «Афин и Иерусалима»[84]. По словам Кожева, Гегель в своей антропологии перенес иудеохристианское понимание Бога на людей, которые в результате стали «магическими вещами», способными к самопреобразованию. Гегелевский человек независим от природы (в ее греческой интерпретации) и Бога (в его иудеохристианской интерпретации). Поэтому гегелевский человек вписывается в концептуальные рамки марксизма-ленинизма-сталинизма. Но Гегель совершил ошибку, попытавшись расширить диалектику природы; эта ошибка проникла также в советский диалектический материализм и тем самым повредила развитию науки в СССР[85]. Природа невосприимчива к магии, но человеческое общество и история живут магией.

По словам Мосса, самоотрицание дарителя превращает обычный предмет в ценный, магический дар – в пустую форму желания признания. Коль скоро дар получен, это желание признано. В «Очерке о даре» Мосс описывает особую форму символического обмена – потлач. Так называется соперничество между племенами, состоящее в уничтожении собственного имущества. Племя, уничтожившее больше имущества, чем другие, занимает высший ранг в системе управления – до следующего потлача. Мосс говорит в данном случае о безумии, экстазе самоуничтожения, но в то же время подчеркивает роль корысти в этом безумии:

Часто роскошная, почти всегда избыточная, часто сугубо разрушительная форма потребления, где значительные и долго копившиеся блага разом отдаются или даже уничтожаются, особенно в случае потлача, придает этим институтам видимость чисто разорительных расходов, детской расточительности. В действительности здесь не просто уничтожают полезные вещи, чрезмерно потребляют огромное количество пищи, но уничтожают ради удовольствия, например, медные пластины, деньги, которые вожди цимшиан, тлинкитов и хайда выбрасывают в воду, а вожди квакиютлей и союзных с ними племен разбивают. Но мотив этих неистовых даров и потребления, безумных потерь и уничтожения богатств ни в коей мере не является бескорыстным, особенно в обществах, практикующих потлач. Между вождями и вассалами, между вассалами и их сторонниками посредством этих даров устанавливается иерархия. Давать – значит демонстрировать свое превосходство, значит быть больше, выше, magister, получать, не возвращая или не возвращая больше, – значит подчиняться, становиться клиентом и слугой, становиться меньше и ниже (minister)[86].

Далее Мосс говорит о присутствии потлача в современной жизни, пользуясь при этом понятием «империализм»:

Мы видим здесь фактически след древней традиционной основы, древнего благородного потлача. Кроме того, мы видим, как обнажаются фундаментальные мотивы человеческой деятельности: соревнование между индивидами одного пола, «прирожденный империализм» мужчин; основа социальная, с одной стороны, животная и психологическая – с другой. В той особой части нашей жизни, которая представляет собой жизнь в обществе, сами мы не можем «оставаться в долгу». Надо возвращать больше, чем получено. «Ответное угощение» всегда дороже и больше. Такой была в Лотарингии деревенская семья времен нашего детства, которая ограничивалась самой скромной жизнью в обычной обстановке и разорялась ради гостей, в дни храмовых праздников, свадеб,