Александр Кожев: интеллектуальная биография - Борис Ефимович Гройс

Софиология Соловьева также повлияла на концепцию Кожева о грядущем коммунизме. Кожев называет свою феноменологию «социалистической» – в отличие от «Феноменологии» Гегеля. Эта социалистическая феноменология докажет свою истинность после того, как «советско-сталинский режим» распространится на весь мир[72]. После эпохи советско-сталинского режима должна наступить новая эра – эра коммунизма, которую Кожев несколько парадоксально определяет как эру индивидуализма. Согласно его социалистической феноменологии, социализм представляет собой последнюю «коллективистскую» общественную формацию[73]. Следующая формация – коммунизм – будет индивидуалистической.

Прежде чем описывать коммунистическое общество индивидуализма, Кожев воспроизводит основную траекторию своих лекций по «Феноменологии» Гегеля. При этом он переставляет некоторые акценты, так что в итоге «Феноменология Духа» выглядит еще более похожей на феноменологию желания, чем это было в его лекциях. Не буду анализировать здесь все эти перестановки. Но необходимо упомянуть главу под названием «Экскурс о марксистской „критике идеологий“ и „психоанализе“ Фрейда»[74]. Кожев делает это отступление в рассуждении о «доантропологической», животной стадии жизни в «Феноменологии» Гегеля. Эта стадия характеризуется доминированием голода и сексуального желания. Оба желания являются «животными». По словам Кожева, Маркс посвятил себя проблематике голода, а Фрейд – сексуальности. Другими словами, оба мыслителя выявляли животное измерение в человеке. Кожев подчеркивает, что это измерение является, так сказать, дочеловеческим, поскольку человек – это «антиживотное». Однако, поскольку люди живут в условиях классового общества, они всё еще подчиняются коллективистским силам, таким как голод и сексуальность. При коммунизме, утверждает Кожев, эти силы исчезнут и коммунистические люди станут истинными индивидуалистами. Их голод будет удовлетворен, а их сексуальность больше не будет подавляться. Они смогут свободно культивировать свои индивидуальные жизнеформы.

Самой важной, а то и центральной жизнеформой будет мудрец. Кожев называет его «человекобогом» и говорит о его «земном царстве». Использование этого термина весьма показательно. В русской философской литературе того времени, особенно в работах Николая Бердяева, оппозиция «человекобога» и «богочеловека» играла важную, если не центральную, роль. Богочеловек отсылал к Христу, а человекобог – к ницшеанскому сверхчеловеку. Похоже, что в конфликте между христианством и ницшеанством Кожев принял сторону Ницше. Однако есть нечто, объединяющее Христа и Заратустру: ни тот ни другой не были по-настоящему признаны современниками. Напротив, «богочеловек» Кожева признается миллионами, а не только теми немногими, кто приносит ему свои дары, как пишет Кожев, имея в виду новозаветную историю о волхвах, приносящих дары Христу. Преодоление человека есть отрицание отрицания и, стало быть, конец истории. Но этот конец должен стать началом царства, которому не будет конца. Кожев считает себя пророком этого царства. Пришествие человекобога, пишет он, не увидено взором, обращенным к небу, а услышано ухом, приложенным к земле[75].

9

Трудящееся государство

Новое царство мудреца как человекобога станет продолжением старых форм государственной власти и вместе с тем их преодолением и преобразованием.

Смысл существования традиционных аристократических, а также национальных государств заключался в их готовности вести войну за признание против других государств. Аристократические государства и национальные государства действуют наподобие господ. Их модус существования – борьба за признание. Конечно, государства могут заниматься торговлей, но, как говорит Кожев, в торговле нет ничего специфически человеческого, ничего культурного. Культура каждого государства отражает его волю к признанию и легитимирует войны с другими государствами, а не их предотвращение. Это делает войны практически бесконечными. Причина проста: аристократическое или национальное государство как таковое не трудится. Конечно, его население трудится, но оно делает это в «частном порядке». В общем и целом государство не вмешивается активно в трудовые процессы, а лишь «управляет» ими. Война остается единственной возможностью для государства утвердиться и легитимировать себя как государство.

Ситуация меняется, когда государство становится социалистическим. Такое государство выполняет функции предпринимателя и напрямую участвует в трудовых процессах. Социалистическое государство не заинтересовано в дополнительной легитимации посредством войны, поскольку у него уже есть своя собственная легитимация в качестве работодателя. Война может быть прекращена только взаимным признанием. А это признание может быть достигнуто, только если все национальные государства объединятся и построят империю. Следовательно, социалистическое государство, то есть «трудящееся» государство, должно стремиться к созданию империи. Эта империя – Всемирный Союз Советских Социалистических Республик – станет возможной только после социалистической революции во всех национальных государствах. Империя, которая возникнет в результате этих революций, будет трудящейся империей и как таковая будет защищена от внутренних классовых и внешних войн, поскольку объединит всё человечество.

В коммунистическом обществе каждый будет иметь признанное право жить в соответствии со своими «животными» потребностями, а не в соответствии с результатами своего труда. Кроме того, граждане будут иметь социальное обеспечение, которое позволит им жить не работая, если они стары или больны. Граждане коммунистического государства будут жить как господа, имея признанное право удовлетворять свои потребности просто потому, что эти потребности у них есть, а не потому, что они заслужили удовлетворение этих потребностей своим трудом[76]. Однако коммунистические граждане будут работать – и, подобно традиционным рабам, они будут работать на других. Но на сей раз эти другие – общество в целом, также состоящее из рабочих. В этом смысле можно сказать, что рабы будут работать и на себя. Следовательно, члены коммунистического общества становятся, по сути, социально-политическими андрогинами, сочетающими в себе характеристики как господина, так и раба.

Кожев называет социалистическую / коммунистическую империю «раем на земле». Однако, как и для Сергея Булгакова до него, для Кожева рай – не место отдыха, а место райского труда. Райский труд отличается от обычного труда тем, что выполняется не за плату – не ради удовлетворения животных потребностей рабочих. Коммунистические граждане трудятся, чтобы производить свои жизнеформы. В классовом обществе производство жизнеформ было побочным результатом труда. В коммунистическом обществе оно становится главной целью райского труда. Теперь, как мы узнали от Соловьева, софийное разнообразие человеческих жизнеформ бесконечно. А значит, коммунистический труд, в отличие от труда «исторического», бесконечен. Но как насчет жизнеформы самой коммунистической империи? У нее должна быть жизнеформа нулевой степени: абсолютно нейтральная. Отношения между коммунистической империей и ее населением напоминают отношения между Богом и Софией: Бог – это активное ничто, София – бесконечное собрание всех возможных жизнеформ.

10

История как магия

По Кожеву, мудрец – тот, кто признан мудрецом. Достичь статуса мудреца в социальной изоляции невозможно. Философы и интеллектуалы, не нашедшие широкого общественного признания, оставались исторически бессильными, даже если добивались успеха