Конёнков. Негасимые образы духа - Екатерина Александровна Скоробогачева
Успешно выполнять столь непростые учебные, а по сути – уже профессиональные творческие задачи Конёнков старался с первого года обучения, сложного, до предела насыщенного занятиями, ставшего своеобразной проверкой самого себя на соответствие выбранной специальности. Сергей был буквально поглощен учебой, отдавал ей едва ли не все свои силы и время, лишь изредка позволяя себе пешие прогулки по старой Москве.
Промелькнули первые месяцы занятий, и вот уже зима преобразила Первопрестольную, одела улицы, дома, деревья белым убором. Немного освоившись в древней столице, привыкнув к занятиям, Сергей старался просыпаться утром как можно раньше, быстро собирался, затемно выходил на улицу, чтобы до начала учебного дня успеть немного пройтись по переулкам Москвы. Он любил изучать старинные улицы в центре города, бывал на Варварке, одной из древнейших улиц Китай-города, торгового района старой Москвы, Ильинке, Маросейке, Пречистенке, Остоженке. Темным зимним утром в храмах, которых было так много в историческом центре, близ Кремля, уже теплились лампады перед заутреней. Заснеженные улицы пока оставались малолюдными, только первые дворники неспешно начинали махать широкими деревянными лопатами и метлами – боролись с сугробами. Начинало светать, и московские улицы с каждой минутой все более оживали. Извозчики, лавируя среди снежных преград, везли купцов и приказчиков по конторам, да и Сергею надо было поторапливаться: скоро откроют классы училища, пора будет приступать к рисунку и лепке, выполнению композиционных эскизов, перспективных построений и конспектированию лекций.
Спеша по Мясницкой к зданию Московского училища – особняку Юшкова, Конёнков, уже неплохо знакомый с историей отечественного искусства, ловил себя на мысли, что такую заснеженную живописную Москву любили писать многие художники МУЖВЗ. Ее изображал выдающийся русский пейзажист Алексей Саврасов. Именно в такой Москве в 1900-е годы, в период блистательного расцвета отечественной культуры, жили и работали многие известные художники, старшие современники Сергея Конёнкова: Василий Суриков и Михаил Нестеров, братья Виктор и Аполлинарий Васнецовы, Константин Коровин и Исаак Левитан, Андрей Рябушкин и Василий Поленов, Сергей Светославский и Илларион Прянишников, воспевавшие древнюю златоглавую столицу в живописных и графических произведениях. Сожлел ли Сергей Конёнков, что поступил не на живописное отделение МУЖВЗ? Об этом можно только догадываться. Он много читал в студенческие годы, и на страницах книг ему вновь представлялись образы стародавней, седой в зимнюю пору Первопрестольной.
О ней и ее жителях образно, живописно в своей широко известной книге «Москва и москвичи» писал В. А. Гиляровский: «Нигде ни одного фонаря… А тут еще вдобавок туман. Он клубился над кустами, висел на деревьях, казавшихся от этого серыми призраками… На углу… единственный извозчик, старик, в армяке, подпоясанном обрывками вылинявшей вожжи, в рыжей, овчинной шапке, из которой султаном торчит кусок пакли. Пузатая мохнатая лошаденка запряжена в пошевни – низкие лубочные санки с низким сиденьем для пассажиров и перекинутой в передней части дощечкой для извозчика. Сбруя и вожжи веревочные. За подпояской кнут»[80].
Несколько иной видел рождественскую Москву писатель Иван Шмелев: «Иду ото всенощной, снег глубокий, крепко морозом прихватило, и чудится, будто снежок поет, весело так похрустывает – “Христос с небес, срящите…”! – такой-то радостный, хрящеватый хруст. Хрустят и промерзшие заборы, и наши дубовые ворота, если толкнуться плечиком, – веселый, морозный хруст»[81]. Москва Шмелёва была близка Конёнкову, православные храмы напоминали о родной стороне, и его начинало неудержимо тянуть на смоленскую землю, к семье, к давним друзьям и знакомым, чтобы вновь прикоснуться к миру уже безвозвратно ушедших детства и отрочества.
Конёнков уже в первый год обучения смог приобщиться к традициям скульптурного отделения МУЖВЗ. Усердно занимаясь в училище, Сергей тщательно изучал и учебное пособие для начинающих скульпторов, составленное Рамазановым, незаменимое для всех начинающих скульпторов, дающее им крепкую образовательную базу. Рамазанов описывал создание каркасов для круглой скульптуры, для рельефов, которые выполнялись в училище. Важное место отвел описанию методов сохранения глины в сыром состоянии, чтобы продолжать работу на следующий день и не испортить произведение затягиванием процесса: «Ваятель покрывает скульптуру смоченным холстом, дабы глина не могла засохнуть и не трескалась… но в надолго оставляемой и неоконченной модели, в которой постоянно поддерживается сырость, иногда вырастают какие-то грибы, скульптурные шампиньоны, которые приводят к насмешкам между художниками»[82].
Н. А. Рамазанов опирался и на опыт выдающихся академических скульпторов, таких как Б. И. Орловский, С. И. Гальберг, В. И. Демут-Малиновский, описывая их достижения и ошибки. Приводя в пример реальные обстоятельства создания памятников, он подчеркивал важность того или иного технического процесса. Например, скульптор описывал разные виды и свойства глины, которые определяют степень ее пригодности для лепки: «Московская глина называется акжельской, внутренним своим качеством и цветом уступает петербургской, добывают ее неподалеку от Коломны. Петербуржская же глина больше подходит для бюстов и малых моделей»[83]. Или, например, подробно описывал, как необходимо создать форму, предназначенную для перевода глины в гипс. В описании он опирается на технические и технологические особенности выполнения скульптуры и практические рекомендации, которые, несомненно, были важны для студентов МУЖВЗ, специализирующихся в сфере ваяния. Другой не менее значимый труд Рамазанова по истории искусства, «Материалы для истории художеств в России», в то время оставался почти неизвестным, еще не был издан[84].
Постепенно скульптурный класс МУЖВЗ вышел на весьма высокий профессиональный уровень, к чему был причастен и Сергей Конёнков. С первых месяцев в Москве он с неугасающим интересом изучал древние памятники столицы, в том числе со скульптурным декором, тонко воспринимал ее древнюю архитектуру, собрания музеев, театральные постановки. Неизгладимое впечатление на него произвел Большой театр, о котором он «был наслышан задолго до приезда». Как только остались позади треволнения экзаменационной поры, пренебрегая скудостью средств, отправился туда, писал об этом:
«Большой потряс меня. Все в нем было величаво, значительно. Летящие ввысь ярусы. Огромная сверкающая люстра. Прекрасная акустика. Оркестр, насчитывающий сто двадцать музыкантов и по справедливости считавшийся в ту пору лучшим в мире.
В Большом театре блистал тогда “Аполлон московский” – статный, высокого роста баритон Хохлов. Он был неподражаем в “Онегине”. До восшествия Федора Шаляпина Хохлов безраздельно властвовал над сердцами московских любителей музыки и над студенческой галеркой, где свободный полет его красивого голоса вызывал особый восторг»[85].
Однако когда скульптор впервые услышал непревзойденный голос Федора Шаляпина, а случилось это в Частной русской опере Саввы Мамонтова, то уже никого не мог с ним сравнить. В последующие годы, начав вращаться в артистическом кругу, ваятель искал встреч с Шаляпиным. Их регулярное общение переросло в дружеские отношения, продолжавшиеся и в эмиграции. Конёнков также ценил Шаляпина как скульптора, считал, что тот
