Матрос с «Червоной Украины» - Виктор Иванович Федотов
Пожалуй, об одном только пожалел Павел после этого успешного боя. Примерно через полчаса, когда уже все затихло, неожиданно появились немецкие самолеты и вдребезги разнесли свою же колонну; то ли приняли ее за чужую, то ли узнали каким-то образом, что она оказалась в руках русских. И Павел пожалел, что ни за что, ни про что загублена хорошая техника, ее вполне можно было повернуть против немцев…
Этим же утром была разгромлена и вражеская автоколонна, которая почти всю ночь буксовала на размытой дождями проселочной дороге…
ИЗ БОЯ В БОЙ…
В середине марта 293-й гвардейский стрелковый полк совместно с другими частями вел ожесточенные бои по ликвидации восточно-прусской группировки немцев юго-западнее Кенигсберга. Штурмовал укрепленные вражеские пункты и взвод разведчиков гвардии старшины Павла Дубинды. На пути к Кенигсбергу было разбросано множество мелких и крупных населенных пунктов и едва ли не в каждом из них приходилось вести бои на улицах, в домах, выбивая оттуда засевших гитлеровцев. И столько за последнее время было пройдено таких пунктов, что и названия их — мудреные и непривычные для русского человека — все перемешались, почти не удерживались в памяти.
Одна из рот, которой были приданы разведчики, вышла к переднему краю немецкой обороны в районе господского двора Шпервинен. Близился вечер, шел мокрый снег, небо затянуло беспросветной серой пеленой. Впереди, за траншеями противника, за белой снежной завесой проступали постройки господского двора, в которых засели гитлеровцы. Предстояла атака, бойцы лежали на холодной, сырой земле и ждали сигнала.
Из глубины наших позиций била артиллерия, снаряды с воем проносились над головой, распарывая затянутое хмарью небо. Черные фонтаны земли вздымались над вражескими траншеями. Потом разрывы переместились дальше, и стало видно, как рушатся разнесенные в прах дворовые постройки. Одна из них вспыхнула и тут же занялась багровым пламенем.
— Сейчас начнется. — Павел, приподнявшись, оглядел своих разведчиков. Они лежали ровной цепочкой, справа и слева от него, готовые в любое мгновение броситься вперед. — Приготовиться!
Сколько раз приходилось ему вот так лежать в ожидании сигнала атаки, в ожидании того момента, когда артиллеристы закончат свою работу — обработку переднего края противника — и наступит та напряженная, та томительная пауза, за которой последует команда, зовущая подняться и ринуться навстречу огню. Он хорошо знал по опыту: как бы удачно ни поработали артиллеристы, как бы ни разнесли они вражеские траншеи и укрепления, все равно противник в таких случаях не может быть полностью уничтожен, а значит, предстоит бой.
Как же томительно, напряженно это ожидание атаки!
И вот наконец команда:
— Ро-о-та-а! Впере-е-д! За мно-о-й!
Десятки людей, пригнувшись, выкинув перед собой автоматы, рванулись к вражеским траншеям. А оттуда навстречу хлестнуло горячим свинцовым шквалом и, казалось, не было от него никакой защиты. В любое мгновение шквал мог опрокинуть навзничь, смертельно ужалить на этом коротком, стремительном бегу. Наверное, нет в жизни более напряженных секунд, чем эти секунды атаки!
— Даешь, ребята! Полундра-а-а!
Павел видел, как, точно наткнувшись на невидимую преграду, падают на бегу люди. Видел, как вздрагивают автоматы от коротких очередей в руках у тех, кто продолжает бежать вперед, видел их распахнутые в крике рты, и сам тоже стрелял и кричал вместе с ними. И его собственный крик, и треск его автомата сливались с общим грохотом боя.
Траншея была уже рядом, метрах в пятнадцати. Рукавом полушубка он смахнул с лица пот и прямо перед собой, над невысоким бруствером, увидел побелевшие от мокрого, падающего снега каски и перед ними — вспыхивающие, точно ядовитые жала, струйки огня. Полу полушубка откинуло, завернуло, словно ее отдернул кто-то с силой в сторону, и он, успев только подумать: «Очередью прошило!», заметил, как бежавший рядом Соколов полоснул из автомата вдоль кромки бруствера, и сам, почти одновременно с ним, зло и напористо тоже ударил длинной очередью. Каски провалились, пропали за побелевшим от снега земляным барьерчиком — то ли скрылись, то ли прошило их пулями.
— Круши их, ребята!
Единым махом Павел взлетел на бруствер, окинул, охватил мгновенным взглядом траншею — по ней, согнувшись, пытаясь отбиваться, стреляя и крича, метались вражеские солдаты. Павел прыгнул, успел заметить, что в левом, дальнем конце уже идет вовсю рукопашная и с яростью, вложив всю силу во встречный удар, хватил прикладом очумело мчащегося на него гитлеровца. Того даже подбросило, оторвало от земли. Но следом по узкому руслу траншеи прямо на Павла бежали, бухая сапожищами по раскисшей жиже, еще трое немцев, выставив автоматы, тараща обезумевшие глаза. Он успел только заметить вороненые стволы, направленные на него, и словно бы даже почувствовал обжигающую, смертельную боль в груди — таким все показалось неотвратимым. Но в следующее же мгновение различил, как пули просвистели у самого виска. Однако не совсем еще понял, что падает на дно траншеи, падает рывком, уходя из-под удара, неизбежной встречи с автоматной очередью. Это произошло подсознательно — сказались огромный опыт, мгновенная реакция разведчика. А уж палец сам рванул за спусковой крючок, и автомат судорожно забился у него в руках.
Павел поднялся, машинально отряхнул осклизлую грязь с полушубка, бросил взгляд на валявшихся в нескольких шагах немцев, скрежетнув зубами: «Чертова троица, чуть на тот свет не пустила. Едва увернулся…»— и, перепрыгнув через трупы, побежал по траншее налево, туда, где еще кипела схватка.
Остатки разбитых гитлеровцев, бросив траншеи, отходили к усадьбе, оглядываясь, отстреливаясь на бегу. И опять прозвучала команда «Вперед!» и рота вновь бросилась в атаку. Бежали, едва успев отдышаться от жаркого окопного боя, еще не зная толком, скольких убитых и раненых товарищей стоила эта схватка, какой ценой заплачено за отбитые траншеи, догадываясь только, что все же это была победа, хотя пока и не полная, и понимая, что надо довести ее до конца.
А навстречу из двух крайних строений усадьбы, этого проклятого господского двора, как его называли, вперехлест уже били два вражеских пулемета. И этот режущий, кинжальный огонь был так плотен, что рота вынуждена была залечь. Пулеметы тут же умолкли. Но как только рота поднялась опять, моментально вступили в работу. Это повторялось несколько раз. И хотя до усадьбы оставался сущий пустяк — метров пятьдесят каких-нибудь, — все понимали: атака захлебнулась.
Вечерело. И вот после очередного броска, когда опять залегли под проливным свинцовым ливнем, слева раздался
