Кто погубил Есенина. Русская история - Евгений Тростин

образы (несмотря на неоднократные повторения слов: нежный, златой, светлый) зачатков темного смятения, которое одолевало Есенина в последние годы его жизни? По всей вероятности, это именно так. Уж очень все эти розовые света и голубые платы далеки от жизни, так далеки, что при столкновении поэта с жизнью они несомненно должны были разбиться — стать острыми и печальными осколками. Так и сталось впоследствии с настроениями Есенина — и, может быть, с ним самим. Гениальная интуиция Велимира Хлебникова подсказала ему еще в 1921 г. следующую подпись под одним из портретов Есенина:

Полетевший

Из Рязанских полей

в Питер

ангелочек

делается типом Ломброзо

и говорит о себе

«я хулиган».

Вот верное слово — «ангелочек», вербный херувим. «Не от мира сего» были стихи Есенина периода «Сельского часослова». И это же «не от мира сего» звучит двумя годами позже (в 1920 г.) в сборнике Есенина «Голубень»:

…Молитвой поим дол…

… «О, дево Мария…»

поют небеса:

«На нивы златые Пролей волоса»…

…О, боже, боже,

Ты ль

Качаешь землю в снах?

…Сзлатной тучки глядит Саваоф…

…Когда звенят родные степи

Молитвословным ковылем…

…Вострубят божьи клики

Огнем и бурей труб…

Но тот, кто мыслил девой,

Взойдет в корабль звезды.

Просто странно, что подобные строки писались и печатались в 1920 году, когда подавляющее большинство населения России мыслило не «Девой», но революцией и когда земля не «качалась в снах», а гудела и вздрагивала от залпов гражданской войны. Есенин в стихах «Голубени» бесконечно далек от окружающего. Но гибельность его «неземной» позиции уже сказывается в этом сборнике. Здесь впервые (еще слабо) начинают звучать те мотивы безнадежности и обреченности, которые в последние годы жизни поэта выпрут, станут краеугольным камнем его творчества.

…Но и тебе из синей шири

Пугливо кажет темнота

И кандалы твоей Сибири

И горб уральского хребта…

Но и я кого-нибудь зарежу

Под осенний сгнет…

И меня по ветряному свею

По тому ль песку

Поведут с веревкою на шее

Полюбить тоску

И хотя

…Богородица

Накинув синий плат,

У облачной околицы

Скликает в рай телят.

(Преображение)

— но на земле животные отмечены знаком гибельной обреченности (дальше говорится о корове):

Скоро на гречневом свее

С той же сыновней судьбой

Свяжут ей петлю на шее

И поведут на убой.

И борьбы с этой всемирной обреченностью у Есенина нет. Ему думается, что борьба бесполезна, и он отказывается от нее, сознавая, что:

И не избегнуть бури,

Не миновать утрат.

Во всех этих строках, особенно в предчувствии, что «и он кого-нибудь зарежет под осенний свист» и т. п., — намечается то настроение самоосуждения и горечи, которое потом определится в строках:

…Я такой же, как вы пропащий…

…Но и сам я разбойник и хам

И по крови степной конокрад.

и особенно в бесчисленном повторении о себе слова «хулиган». Итак, мы видим, что уже в «Голубени» — «ангелочек» иногда готов сказать о себе «я хулиган».

И, если к 1920 году как-то повернулось поэтическое настроение Есенина, то и личная жизнь его пошла по новому направлению. В то время Есенин уже хорошо познакомился с буйным и путаным бытом московских поэтических кафе, воспринял мрачный разгул богемы, задыхающейся в воздухе революции. Портрет Есенина, относящийся к этому времени, чрезвычайно показателен. Он совершенно не похож на портреты 1914—16 годов. Женственная мягкость овала лица исчезла совершенно. Крепко сжатые челюсти выдаются острым углом. Губы сомкнуты с выражением упрямства и горечи. Глаза запали. Волосы падают на лоб — по не по-прежнему; это уже не мягкие кудри; они жестки и непокорны. И общее выражение лица — уже не выражение наивной радостности и удивленности. По морщинкам у глаз, по намечающейся скорбной складочке в уголках губ можно предсказать всю будущую горечь и мрачность настроения поэта.

К 1920—21 годам Есенин стал на определенный путь, с которого он уже не сходил до конца дней своих. В жизни это был путь сумятицы и разгула, в поэзии это был путь, конечным пунктом которого явилась «Москва кабацкая» — опоэтизирование кабацкого пропада и неизбежности самоубийства.

Отдаленным отзвуком прежних настроений еще звучат в «Москве кабацкой» некоторые строки. Еще чем-то прельстителен образ мира в следующих, например, строках:

Будь же ты навек благословенно,

Что пришло процвесть и умереть.

Но из других стихов периода «Москвы кабацкой» ясно, что момент «процветания» слаб и бледен по сравнению с неизбежным стремлением «умереть». (Недаром это слово последним — и поэтому особенно остро запоминающимся — оказывается в книжке «Москва кабацкая»…)

— Друг мой, друг мой, прозревшие вежды

Закрывает одна лишь смерть.

Вместе с ясными радостными настроениями исчезли из стихов Есенина идиллические образы воображаемой пастушеской и хороводной деревни. Есенин в «Москве кабацкой» почти в каждом стихотворении упоминает о городе — упоминает с проклятиями, правда, но забыть о нем уже не может. Деревенские просторы остались для него только недостижимым идеалом. Возвращение на родину — ни в жизни, ни в стихах ему не удалось. Город засосал его. И если бы это был советский город труда и строительства — Есенин не погиб бы. Но он нашел в Москве только «Москву кабацкую», он попал в гибельную среду, своеобразной мучительной любовью полюбил ее, и она его затянула и уничтожила:

А когда ночью светит месяц,

Когда светит… черт знает как! —

Я иду, головою свесясь,

Переулком в знакомый кабак.

Шум и гам в этом логове жутком,

Но всю ночь напролет, до зари,

Я читаю стихи проституткам

И с бандитами жарю спирт…

И результат всего этого:

Я такой же, как вы, пропащий.

Иногда Есенин пытался перестать быть «пропащим», спастись от пьяного разгула, но это ему не удавалось, он возвращался в атмосферу кабака и застревал там еще прочнее. В воспоминаниях о Есенине Воронений так описывает одну из встреч с поэтом в этот период (см. «Красная новь», № 2 1926 г.):

«…появился Есенин.