Александр Вампилов: Иркутская история - Алексей Валерьевич Коровашко
Возвращаясь к сборнику «Стечение обстоятельств» отметим, что он не прошёл незамеченным. Рецензии на него появились не только в иркутской (Ангара. 1961. № 4) и региональной (Сибирские огни. 1962. № 8) периодике, но и в столичном журнале «Москва» (1962. № 9)[25]. Факт этот весьма примечателен, поскольку далеко не каждая провинциальная книжная новинка, к тому же принадлежащая перу никому не известного, только-только начинающего свой путь писателя, способна привлечь внимание столичной критики. Тем большее уважение вызывает вампиловская требовательность к себе, сопряжённая с желанием оценивать своё творчество исключительно по гамбургскому счёту. Недаром уже во второй половине шестидесятых, сосредоточившись на занятиях драматургией, Вампилов наделил «Стечение обстоятельств» статусом «несуществующей» книги. Когда Иллирия Гракова (московский друг и покровитель Вампилова), готовившая в издательстве «Искусство» публикацию пьесы «Старший сын», обратилась к нему с просьбой прислать автобиографическую справку, тот представил краткий curriculum vitae, в котором «Стечение обстоятельств» было предано полному забвению: «Я родился в 1937 году в селе Кутулик Иркутской области. Там же окончил среднюю школу, а в 1955 поступил в Иркутский университет. С 1955 по 1965 работал в областной молодёжной газете. До сочинения пьес писал очерки и рассказы, в 1966 принят в Союз <писателей>. Из пьес первая („Прощание в июне“) прошла в двадцати городах (кое-где ещё идёт)». (Письмо, откуда извлечён этот образец биографического минимализма, датируется серединой марта 1969 года.)
Талантливо – это когда так, как не должно быть, но когда это здорово.
О писательской ответственности Вампилова, оборачивающейся настоящим перфекционизмом, свидетельствует и тот факт, что несколько написанных им в начале 1960-х годов рассказов при его жизни так и не увидели свет. И вовсе не потому, что они не смогли преодолеть цензурные препоны или были отвергнуты чрезмерно взыскательными редакторами газет и журналов, а потому, что не прошли эстетический контроль со стороны самого автора. Среди забракованных Вампиловым рассказов есть, конечно, и очевидно слабые вещи, такие, например, как текст под названием «Моя любовь» (сентиментальность в нём сгущается до такой степени, что делает возможным присутствие типично тургеневской девушки Лизы, сопровождающей поворотные моменты сюжета исполнением Шопена на домашнем фортепьяно). Однако большая часть прозаических произведений, обнаруженных после смерти писателя в его архиве, имеет достаточно высокий художественный уровень.
Почему же путь к печатному станку оказался для них заказан? Возможны несколько объяснений.
Начнём с того, что в опубликованном преобладает юмористическая тенденция, а в спрятанном в стол – мелодраматическая. Вероятно, это связано с тем, что «архивная» проза Вампилова, датировать которую весьма сложно, подготавливала переход автора к чистой драматургии (мелодраматизм более органичен для театрального искусства, чем стихия беспримесного юмора). Недаром почти все «архивные» рассказы, в отличие от опубликованных, включают в себя «зёрна» или «эмбрионы» будущих пьес. Говоря точнее, едва ли не каждая «архивная» вещь Вампилова-прозаика может быть на том или ином уровне художественной структуры соотнесена с комедиями и драмами Вампилова-драматурга.
К примеру, в рассказе «Последняя просьба» даёт о себе знать тема утиной охоты, причём вводится она не в обиходном, а в экзистенциальном «обрамлении» (сын говорит умирающему отцу: «Ты ещё молодец. Мы с тобой ещё на уток пойдём»).
В «Чужом мужчине», формально отсылающем к серии затасканных анекдотов «Возвращается муж из командировки…», рассуждения бывалого ловеласа Скороходова о множестве женщин, томящихся в ожидании любви («В этом городе около полумиллиона жителей, прикиньте-ка, сколько из них одиноких и временно одиноких женщин. Всем им хочется быть любимыми, все они жаждут ласки. Любите же их! И не любите долго одну и ту же, а то она подаст на вас в суд за невнимание к её слабостям»), созвучны «полиаморным» декларациям Сильвы в «Старшем сыне»: «А сколько <кругом> выпивки, сколько закуски… Опять же, сколько одиноких женщин! Ррр! Это всегда выводит меня из себя»; «С женщинами главное – не забывать, что на свете есть много других женщин…»
Рассказ «В сугробах» – своеобразная репетиция одноактной пьесы «Дом окнами в поле». Но если в пьесе всё действие разворачивается между двумя персонажами, не считая присутствующего за сценой хора, то в рассказе перед нами любовный треугольник: сельская учительница географии Зинаида Александровна Тенина (в «Доме…» преподавание географии доверено не женщине, а мужчине по фамилии Третьяков) – её коллега по школе Пётр Васильевич Макаров (что именно он преподаёт, не указано) – сельский адвокат Владимир Николаевич Лесковский, открыто влюблённый в Тенину и променявший ради неё городскую жизнь на сельскую (сама Тенина, как можно понять, оказалась в селе по распределению). В «схватке» с Лесковским за обладание сердцем Тениной победу одерживает Макаров, который, подобно Третьякову, долгое время не давал волю своим чувствам. Рассказ этот образует связку с другим рассказом, напечатанным в 1961 году и носящим хоть и похожее, но беспредложное название – «Сугробы». В «Сугробах», правда, главная героиня, молоденькая учительница Верочка Фролова, также попавшая в деревню по распределению, не обретает счастья в любви, поскольку кандидат на роль Третьякова и Макарова самым бессовестным образом её обманул, не приехав на празднование Нового года.
Связь прозы[26] Вампилова с его драматургией уже отмечалась исследователями. Однако, насколько можно судить, никто не обращал внимания на то, что вампиловская проза обнаруживает удивительное свойство – забегать вперёд написанного самим Вампиловым позднее и даже предвосхищать образные
