Перед лицом закона - Вениамин Константинович Шалагинов
— Простите, — поворачивается он в сторону прокурора, — я имею несколько вопросов к Иванову.
Иванов-Еремеев встает.
— Это правда, что Евдокимов не был с вами?
— Правда.
— Но вы же говорили — и говорили здесь, в этом зале, — что Евдокимов ходил с бандой на дело. Так ведь?
— Я хотел насолить ему. А теперь одумался. Открыться решил! А насчет того, что он наше хозяйство зорил — это правда. Было!
«Было!» Это слово, произнесенное отдельно и пущенное вдогонку всей фразе, заставило судью насторожиться. На мгновение ему показалось, что Иванов бросил спасательный круг Евдокимову. Но почему? Ведь только что он топил его?
У судьи вырабатывается со временем профессиональная чуткость к фальши. Бывает странное явление. Мерно течет речь свидетеля, истца, подсудимого, но вдруг в какой-то внешне ничтожной подробности судья улавливает фальшь. Так дирижер большого оркестра безошибочно различает неверное звучание отдельного инструмента, слышное, быть может, только ему. Трудно сказать, относится ли эта профессиональная проницательность судьи к области чувств. Скорее — здесь больше рассудка, рассудка, привыкшего мгновенно улавливать малейшее нарушение логики, хотя со стороны это и может показаться интуицией.
Следуют новые вопросы.
— Скажите, Евдокимов, каким образом у вас оказались овчины, похищенные в сельпо?
— Я их купил в магазине.
— Но ведь их привезли за каких-нибудь пять-шесть часов до ограбления… Они еще не были в продаже.
— Были.
— Хорошо… Но зачем вы купили так много — шестнадцать штук?
Подсудимый опускает глаза.
— Затрудняетесь. Тогда повременим с этим вопросом… Не скажете ли теперь, где и когда вы были ранены?
— На охоте.
Вопросы, заданные затем народными заседателями, прокурором и, наконец, представителями защиты, позволили прояснить важные подробности. В предпраздничную ночь перед 7 ноября Евдокимов «петлял вокруг деревни», после чего «ускакал до города», где кутил с Ивановым и торговал на рынке барахлом.
Когда допрос свидетелей был окончен, судьи получили из зала малюсенькую записку: «Спросите Евдокимова, не родня ли ему Ивановы?»
Минутное колебание. Процессуальная форма не допускает вопросов из публики. Но этот неожиданный вопрос не праздный.
Председатель обращается к Иванову-Игнатову:
— Не состоите ли, подсудимый, в родстве с Евдокимовым?
Иванов-Игнатов, видно, быстро соображает, не связан ли этот вопрос с только что прочитанной судьей запиской, но отвечает невозмутимо:
— Нет уж, какая тут родня!
Судья повторяет этот же вопрос Евдокимову.
— Десятая вода на киселе, — с развязностью отвечает Евдокимов.
Прокурор поднимается с места и просит поставить этот вопрос перед каждым из подсудимых.
Несколько раз слышится: «не знаю», но вот встает Иван Поляков, чемский сельчанин, давний друг Евдокимова.
— Дядька он ихний, Евдокимов-то. Одной крови. Это — во-первых. А другое: когда мы обчистили потребилку, то деда Еремеева кинули поверх барахла. Потом стали решать, что с ним делать? Кто-то сказал: «А что, если Еремея бросить в канаву, пускай своей смертью умрет, — старик он безвредный, нас не видел, тьма кругом, да и глаза у него тряпкой завязаны». Тут вот и затарахтел Евдокимов: «Прикончить его — и никаких! Он, дескать, меня видел». Так ведь, Евдокимов?.. А ранили Евдокимова не на охоте, а во время погони. Милиция за нами верст двадцать шла следом.
Председатель глядит на Евдокимова.
Тот бледен и пытается улыбнуться, но улыбаются только одни губы, а в глазах стоит бессильное холодное бешенство.
Что значит читать мысли
Я уже говорил, что познакомился с Елизарьевым осенью 1938 года в Москве. Мы оба были вызваны в Верховный Суд и на протяжении месяца с небольшим изучали и докладывали надзорные дела. Елизарьев представлял Новосибирский областной суд, я — Иркутский.
Судебное дело — это подчас повесть о конфликте, о столкновении человеческих страстей, интересов. Но совсем не всегда факты, запечатленные на страницах дела, открывают прямую дорогу к истине. Напротив, иные из этих фактов заслоняют правду, уводят от нее, дают пищу ложным, ошибочным представлениям. И чтобы установить истину, надо дать верную оценку каждому, даже ничтожному событию, объяснить себе все неясное и противоречивое.
— Представьте, я вижу этого человека, — сказал мне как-то Елизарьев, показывая изученное им дело. — Это умный, капризный и, думаю, незлопамятный человек. Хочет быть всегда на глазах. Заводила и запевала. Споет, спляшет, растянет гармошку… Во хмелю мелочен и обидчив, способен всплакнуть, уронив на гармонь пьяную голову. И мне кажется, я догадываюсь, как он пришел к мысли о преступлении.
Я всегда удивлялся способности Елизарьева проникать в психологические тонкости конфликта и по-своему видеть преступника.
Изучая дело, он не боялся загадок — наоборот, радовался им, считал, что именно через раскрытие их и выявляется истина. К каждому делу он составлял подробнейший «путеводитель», но докладывал дело удивительно кратко и еще более кратко отвечал на вопросы.
— Прочтите. Интересное дело, — предложил он мне однажды, вручая пухлый потрепанный том в вишневой папке. — Я разошелся по нему с одним из товарищей и хотел бы услышать третий голос.
— Подозрение на ошибку?
— Трудно сказать… В общем, прочтите. — Он улыбнулся. — Напоминает дело Данчина. Помните?
Делом Данчина начиналась моя статья, напечатанная годом раньше в журнале «Советская юстиция». Я относился к Елизарьеву с ученической почтительностью, и мне было приятно, что он читал и даже помнил эту статью.
— Кстати, я хочу вас поругать, — добавил он. — И знаете, за что? За вашу статью.
Статья эта имела предлинный заголовок и почти сплошь состояла из перечисления фактов судебного послабления и судебных ошибок. Я собрал их, составляя обзор уголовных дел, связанных с техникой безопасности. В одном из дел оказалась крошечная записка, написанная арабской вязью. Блеклая и таинственная, захватанная жирными пальцами, она разжигала мое любопытство. Я попросил знакомого лингвиста перевести ее и, когда это было сделано, схватился за голову. На судебном деле стояла цифра 133. Человек, получивший записку, — ссыльный бай — был осужден по статье 133 Уголовного Кодекса[6]. В приговоре стояло: «Будучи заведующим шахтой по халатности допустил на подземные работы шесть человек необученного пополнения, не обеспечил надлежащих условий охраны труда, и люди, не способные крепить кровлю, погибли под обвалом». Судьи назвали катастрофу несчастным случаем. Между тем, это была диверсия. Все объясняла записка, должно быть, не прочитанная судьями. Записка эта гласила: «Не препятствуйте поступлению плохих рабочих. Пусть они убьют себя сами. Записку уничтожьте». Значит, людей бросили под землю с тайным умыслом — на смерть. А доверчивые судьи наказали убийцу-диверсанта мизерным штрафом.
Я углубился в работу и в пачке малоприметных тоненьких дел, казавшихся на первый взгляд чрезвычайно простыми, обнаружил еще несколько подобных случаев.
