Позвонки минувших дней - Евгений Львович Шварц
Жаба. А прыжков с тысячу.
Квак. Вот это нам и надо. Пойду доложу!
Квак исчезает. Из дому выбегает Ваня с ведром в руках. Он откидывает крышку колодца. Наклоняется над ним. И вдруг косматая башка Водяного бесшумно вырастает над срубом. Он хватает мальчика за руки. Ваня отбивается отчаянно. Марья-искусница не спеша бредет по березовой роще. Глаза ее смотрят сонно и безучастно. И вдруг издали доносится отчаянный зов.
— Мама!
Марья-искусница вздрагивает, словно проснувшись.
— Мама! — зовет Ваня еще громче.
Марья-искусница, как ветер, мчится на зов сына. А мальчик уже изнемог в борьбе. Ноги его скользят по влажной земле.
— Мама!
И Марья-искусница бросается на помощь сыну. Она хватает Водяного за руки, Ваня — за бороду, тянут, тянут — и вот чудовище уже лежит на траве. Ваня захлопывает крышку колодца. Вбегают Солдат и Аленушка. Бросают на траву кошелки с ягодами и грибами. Окружают Водяного.
Водяной. Квак, Квак, Квак — на помощь!
Квак выглядывает из-за забора. И тут же прячется.
Квак. Ну уж нет! Довольно! Не желаю больше служить такому злодею, которого вытащили за ушко да на солнышко. Пойду обратно в лягушки.
И Квак уменьшается на наших глазах, уменьшается, пока не превращается в обыкновенную лягушку. Уползает в сторону.
Водяной. Братцы! Я больше не буду! Правду говорю!
Никто не отвечает Водяному, и он делается все меньше да меньше, расплывается и исчезает, как будто его и не было.
Солдат. Вот и нет больше Водяного. Одно мокрое место осталось.
— Иванушка! Аленушка! — зовет Марья-искусница.
Обнимает детей.
— Иванушка! Аленушка! Вот мы и вместе!
Солдат. Нет такой злой напасти, которую не победила бы материнская любовь.
Аленушка. И дружба.
Солдат. Да не забудьте еще про мое солдатское упорство!
Марья-искусница. А теперь устроим мы пир на весь мир. Эх, давно я по хозяйству не работала! Соскучилась!
Голоса. А мы-то как соскучились, а мы тоже, а мы-то как рады!
Звон, стук, гул. Окна распахиваются, двери открываются. Деревянный стол выбегает из дверей, ласкается к хозяйке, словно пес. За ним бегут табуретки, как щенята.
Солдат. Хозяйка ожила — весь дом ожил!
Скатерть вылетает из окна. Опускается на стол. Катятся по траве тарелки. Прыгают ножи, вилки.
Марья-искусница. Друг ты наш, Солдат. Голос у тебя звучный, зови гостей. Вот уже и печка сама затопилась. И пироги в духовку прыгают. Зови скорей.
Солдат. Слушаюсь!
И вот он перед нами крупным планом.
Солдат. Друзья, друзья, пожалуйте к нам, к нам на праздник. Как пройти? А очень просто! Шагайте все прямо, прямо, не сворачивая, прямо безо всякого страха. Бойтесь только кривых путей. Прямо да прямо — глядишь, вот вы и у нас на празднике. А пока всем, кто меня видит, всем, кто меня слышит, желаю радостного дня и спокойной ночи.
1956
Дон-Кихот. Литературный сценарий
Село в Ламанче. Летняя ночь приближается к рассвету, белые стены и черепичные крыши селения едва выступают из мрака. Два огонька медленно движутся вдоль заборов, поднимаются вверх по крутой улице. Это спешат с фонарями в руках два почтенных человека: священник, лиценциат Перо Перес, и цирюльник, мастер Николас.
Оба путника уставились в одну точку, всматриваются во что-то там наверху, в самом конце крутой улицы.
Цирюльник. Все читает и читает бедный наш идальго Алонзо Кехано.
На пригорке, замыкая улицу, возвышается небогатая усадьба с гербом над воротами, а под самой ее крышей в предрассветном мраке ярко светится четырехугольник окна.
Священник. Жжет свечи без счета, словно богатый человек. Экономка хотела было позвать к нему доктора, да не удалось ей наскрести дома и десяти реалов.
Цирюльник. Как! Ведь недавно наш идальго продал лучший свой участок. Тот, что у речки!
Священник. Все деньги поглотила его несчастная страсть: он купил два с половиной воза рыцарских романов и погрузился в них до самых пяток. Неужели и в самом деле книги могут свести человека с ума?
Цирюльник. Все зависит от состава крови. Одни, читая, предаются размышлениям. Это люди с густой кровью. Другие плачут — те, у кого кровь водянистая. А у нашего идальго кровь пламенная. Он верит любому вздорному вымыслу сочинителя, словно священному писанию. И чудится ему, будто все наши беды от того, что перевелись в Испании странствующие рыцари.
Священник. Это в наше-то время! Когда не только что они, а правнуки их давно перевелись на свете. Ведь у нас тысяча шестьсот пятый год на дворе. Шутка сказать! Тысяча шестьсот пятый!
Так, беседуя, входят друзья в распахнутые настежь ворота усадьбы, и женщина лет сорока, экономка Дон-Кихота, бросается навстречу пришедшим.
Экономка. Слава тебе, господи! Пожалуйста, пожалуйста, сеньор священник и сеньор цирюльник. Мы плачем тут в кухне.
Просторная кухня, она же столовая. Широкий очаг с вертелом. Полки с медной посудой. Под ними на стене висят связки лука и чеснока.
За широким темным столом плачет, уронив голову на руки, молоденькая племянница Дон-Кихота.
Священник. Не будем плакать, дитя мое! Бог не оставит сироту.
Цирюльник. Слезы — драгоценный сок человеческого тела, который полезнее удерживать, нежели источать.
Экономка. Ах, сеньоры, как же ей не плакать, бедной, когда ее родной дядя и единственный покровитель повредился в уме. Потому и подняла я вас на рассвете, простите меня, неучтивую.
Племянница. Он читает с утра до вечера рыцарские романы. К этому мы привыкли. Он отказался от родового своего имени Алонзо Кехано и назвал себя Дон-Кихот Ламанчский. Мы, послушные женщины, не перечили ему и в этом.
Экономка. Но сегодня началось нечто непонятное и страшное.
Священник. Что же именно, сеньора экономка?
И, словно в ответ, страшный грохот потрясает всю усадьбу.
Экономка. Вот что! Вот почему послала я за вами. Пойдем поглядим, что творит мой бедный господин в своей библиотеке. Мы одни не смеем!
Наверх, во второй этаж, в сущности, на чердак, ведет из кухни широкая деревянная лестница. Экономка со свечой в длинном медном подсвечнике поднимается впереди. Остальные следом на цыпочках.
Дверь библиотеки выходит в темный коридор. Щели светятся в темноте.
Экономка гасит свечу, и друзья Дон-Кихота, разобрав щели по росту, принимаются подглядывать усердно.
Взорам их открывается комната с высоким покатым потолком. И вся она переполнена книгами.
Одни — высятся на столах. Другие — на стульях с высокими спинками. Иные, заботливо уложенные друг на друга, прямоугольными башнями вздымаются от пола до потолка.
На резном деревянном поместительном пюпитре укреплены две свечи — по обе стороны огромного фолианта, открытого
