Клочки воспоминаний - Александр Леонидович Вишневский

Сыграли «Дядю Ваню», и вопреки опасениям, что немцы Чехова не поймут, спектакль имел успех, едва ли не больший, чем «Федор Иоаннович». На этом спектакле впервые был в театре Гауптман. Однако, несмотря на шумные театральные рецензии, «Дядя Ваня» делал еще менее сборов, чем «Царь Федор Иоаннович».

Неожиданное обстоятельство помогло нам.

В один из понедельников предстояла последняя премьера — «Доктор Штокман». На первые представления все билеты были проданы. В субботу в контору театра позвонили из дворца и говорят, что император Вильгельм желал бы в понедельник посмотреть «Федора Иоанновича». На это ответили, что переменить спектакль затруднительно, так как типографии уже закрыты, и, стало быть, анонсы о перемене можно напечатать в понедельник к полудню. «Хорошо, мы так и доложим императору». Через полчаса снова звонок по телефону. Передают, что император, тем не менее, просит поставить «Царя Федора Иоанновича». Знающие люди уговорили нас исполнить просьбу. Афиши о перемене начали расклеиваться в понедельник, в день спектакля, около двенадцати часов дня. На этих афишах поперек, красными буквами, по обычаю немецких театров, было напечатано: «По желанию его величества». А к трем часам в кассе на этот вечер уже не было ни одного билета.

Император был с императрицей и с наследным принцем. Императрица раз уже видела «Федора» раньше. «Императрица так много говорит о вашем театре, что я тоже хочу посмотреть», — сказал император нашим руководителям. Разумеется, присутствовало на спектакле и все русское посольство. По окончании спектакля Вильгельм, надо отдать ему справедливость, очень метко определил русское сценическое искусство, как «искусство без жестов». «Никогда не мог думать, — говорил он, — что на сцене можно говорить так просто. Не мог себе представить, что театр может заменить несколько томов истории».

После этого, точно по мановению волшебного жезла, отношение немецкой публики к театру переменилось. Пошли почти непрерывно полные сборы.

Из Берлина мы отправились в Дрезден, где была великолепно оборудованная сцена.

Здесь произошел любопытный факт, свидетельствующий о нашей популярности. Когда мы предложили рабочим Дрезденского театра наградные за старательную работу, то они уклонились, говоря, что благодарны нам за то удовольствие, какое им доставили наши спектакли. Нам ничего не оставалось делать, как внести назначенную сумму в кассу взаимопомощи рабочих.

На обратном пути мы играли в Варшаве. Известно, что поляки бойкотировали русские театры, но нам хотелось, чтобы искусство победило национальную антипатию. Один из представителей дирекции русского казенного театра предупреждал нас:

— Нет, будьте уверены, поляки к вам не придут. Мерзавцы!

А когда среди публики все таки оказалось много поляков, то ему пришлось повторить тем же тоном:

— А ведь поляки то пришли. Мерзавцы!

Горький

Я познакомился с Максимом Горьким весною 1900 года. Художественный театр, по просьбе А. П. Чехова, поехал в Ялту показать ему «Чайку» и «Дядю Ваню». Мы знали, что там же живет Максим Горький, и думали, что было бы полезно познакомиться с писателем, о котором тогда много писали и говорили.

Помню ясное, тихое утро и бирюзовое море, когда наш пароход подходил к Ялте. На душе было бодро, весело и необыкновенно радостно.

Оставив вещи в гостинице, я побежал купаться. На обратном пути, идя по набережной, я встретил человека, который сразу обратил на себя мое внимание. Большие, глубокие глаза светились из-под длинных каштановых волос, спадавших на загорелое лицо. Высокие сапоги, летняя русская рубашка, подпоясанная ремешком, широкая, мягкая шляпа и толстая палка в руках.

Я невольно остановился, и он тоже.

— Чорт возьми, да ведь вы Вишневский. Я вас знаю по Художественному театру!

— А вы Максим Горький, которого я себе вот именно таким и представлял!

Я очень обрадовался неожиданной встрече с Максимом Горьким.

Предложение итти со мной в гостиницу, где он может видеть приехавшую труппу, было им принято, и мы, не спеша, пошли. Всю дорогу он расспрашивал о Художественном театре, говорил о своих симпатиях к нему. Вдруг, набравшись мужества и смелости, я ему выпалил:

— А напишите для нас пьесу, Алексей Максимович!

— Нет, чорт возьми, писать пьесу я пока не умею. Пробовал, да ничего не выходит, понимаете — напущу, того, на сцену разного народа, а убрать их никак не могу!

Потом, во время всего нашего пребывания в Ялте, мы встречались с ним ежедневно на даче Антона Павловича, где бывали он, Скиталец и вся компания молодых писателей.

Прошло около двух лет, и Максим Горький приехал в Москву читать нам свою пьесу «На дне». Впечатление от его чтения осталось у меня на всю жизнь. Так мог читать только большой артист.

Все роли в пьесе Горький читал с таким мастерством, с такой правдой и с таким юмором, что мы наслаждались. В особенности удавались ему роли Луки и Алеши. Читая про умирающую Анну, он прослезился. Потом вдруг остановился, чтобы замять неловкость, и сказал:

— Чорт возьми, того, хорошо написано!

А. Л. Вишневский и Максим Горький

На утро меня разбудил телефонный звонок Стаховича, нашего друга. Волнуясь, он передавал свое впечатление от чтения. «Я, — говорит, — всю ночь не спал, все вижу глаза Максима Горького — глаза пророка».

Помню, как на одной из последних репетиций Алексей Максимович, желая нас подбодрить, сказал:

— Пойдет, ребята, пойдет! А не пойдет, напишем другую!

Мне хорошо памятны антракты первого спектакля «На дне». Вряд ли, когда Художественный театр был свидетелем такого шумного, такого бурного успеха, разве что на спектакле «Чайки».

Вместе с участниками спектакля, вышел на публику Горький. Буря стала еще сильнее. Публика долго не утихала. Горький, одетый в свой обычный костюм, стоял перед воспламененной толпой, смущенный, робкий, с растерянной улыбкой, с растерянными глазами, нервно подергивал рукавами, поправляя падающие на лоб пряди волос, и как будто торопился уйти поскорее из-под тысяч впившихся в него глаз. Особенно сильны были овации после третьего акта, которого совсем напрасно боялись в театре. Актеры отошли в глубь сцены, оставив автора одного на авансцене. И буря в зрительном зале достигла высшего предела. Новый взрыв оваций по окончании спектакля. Десятки раз раздвигался занавес. Публика не желала расходиться.

Овации повторились на втором спектакле. После каждого акта Горькому подносились лавры.

«Вишневский ходит у меня по дому и изображает татарина», — писал А. П. Чехов Горькому из Любимовки (в июле 1902 г.). «Он уверен, что это его роль».

Мария Николаевна Ермолова после «На дне» прислала мне письмо такого содержания:

«Ты победил, Назареянин! Я начинаю делаться