Клочки воспоминаний - Александр Леонидович Вишневский

* * *

Как то Антону Павловичу стало скучно в Тарасовке и захотелось ему позавтракать и выпить кружку мюнхенского пива в московском ресторанчике «Альпийская роза». Он подговорил меня отправиться вместе.

Приезжаем на станцию в последнюю минуту. Я втолкнул Антона Павловича в первый попавшийся вагон. Билета он не успел купить, а у меня был сезонный.

Вагон оказался для курящих. Табачного воздуха Чехов не переносил. Соседи, несмотря на кашель Чехова, продолжали курить ему в нос. Я пробовал увести его в другой вагон, но он отнекивался, боясь, что это будет обидно для спутников. Наконец, когда мне все таки удалось перетащить его в другой вагон, он с трудом отдышался и проговорил:

— Какие невежливые люди.

Это была первая неприятность. За ней последовала другая.

Пришел контроль. Я предъявил свой сезонный билет. У Чехова билета нет. Штраф — три рубля. Чехов заплатил, но был ужасно огорчен.

— Вот не везет… — говорил он.

Наконец, приезжаем в Москву. Дождь. Я взял извозчика, велел поднять верх.

— Вот увидите, еще будет неприятность, — предсказывал Чехов.

И действительно. На дверях ресторана «Альпийская роза» нас встретила надпись: «По случаю ремонта кухни ресторан закрыт».

Эта неудача произвела на Чехова потрясающее впечатление. Я никогда не видел его в таком огорчении. Он сидел на извозчике, шевелил плечами и твердил в полном отчаянии:

— Вот видите, вот видите…

* * *

Все эти мелочи — и милые шуточки Чехова, и проявления его грусти — собираются в моей памяти в один нежный, ласковый образ. Дружеская связь с Чеховым сделала для меня близкой и понятной грустное очарование его поэзии и в особенности его пьес. И сейчас, играя его дядю Ваню, я чувствую свою роль так же свежо и полно, как и тридцать лет назад, когда я играл ее совсем в другой исторической обстановке.

Прерванный сезон

С января 1905 г. театр занимался подготовкой «Горя от ума». Комедией Грибоедова должен был открыться сезон 1905–1906 г. В дальнейшем намечались «Бранд» и «Драма жизни». Но уже к весне стало ясно, что к началу сезона «Горе от ума» готово не будет. В августе план сезона видоизменился еще потому, что Горький привез пьесу «Дети солнца».

Началась революция. 14-го октября днем, после второго акта полной генеральной репетиции «Детей солнца», потух свет. Волнение, охватившее все общество, не могло не захватить театра. Художественная работа прекратилась. В театре происходили собрания совершенно иного характера. Это продолжалось, однако, всего несколько дней.

18-го октября в Москве был объявлен манифест о свободах, и в заседании труппы было постановлено возобновить 20-го октября спектакли. 19-го октября, вечером, театр получил свет, и вечером состоялась генеральная репетиция «Детей солнца». Первое представление «Детей солнца», 24-го октября, ознаменовалось большим переполохом.

Немедленно после манифеста начались черносотенные погромы. Разнесся слух, что вечером, во время спектакля, черносотенцы пойдут громить театр за постановку пьесы революционера Горького. После первого акта слух этот перекинулся в публику.

Известно, что в 4-м действии пьесы изображаются холерные беспорядки, которые кончаются отнюдь не трагически, а скорее юмористически. На генеральной репетиции эта сцена вызывала смех. Автора на генеральной репетиции не было, но, когда режиссер сообщил ему, что публика в этом месте смеется, то автор ответил: «Ну, и ладно, пусть смеются».

Действительно, герой пьесы, интеллигент Протасов, на которого нападает толпа, отмахивается от нее, по ремарке автора, носовым платком. Правда, вслед за этим жена Протасова стреляет в толпу, но этот выстрел не ведет за собою никакой катастрофы.

На спектакле все обернулось совершенно иначе. От того ли, что нервы у публики были приподняты, благодаря слухам о нападении черносотенцев, или от чего другого — но только первый же шум толпы за сценой возбудил в зале тревогу. У кого то сделалась истерика, и этого было достаточно, чтобы разрослась полная суматоха: за одной истерикой последовала другая, потом третья, поднялись крики, публика бросилась к выходу. Словом произошел неописуемый переполох, так что пришлось сдвинуть занавес.

Волнение публики доходило до курьезов. Многие, напр., утверждали самым убедительным тоном, что видели в толпе, бывшей на сцене, револьверы и дубины.

Переполох прекратился только после того, как Владимир Иванович вышел на сцену и спросил публику, желает ли она дослушать пьесу до конца. Занавес раздвинули, пьесу доиграли, но в зале оставалось не более половины зрителей.

7-го декабря, когда началась новая забастовка, спектакли совсем прекратились. В это время работали над третьим действием «Горя от ума», в котором участвовала вся труппа. Утром 11-го декабря, в день вооруженного восстания, доносившийся грохот пушек застал всех в театре, и примерно к часу дня работу пришлось прекратить. Немногим удалось в этот день выйти из театра. За ночь театр был обращен во временный лазарет, куда приносили раненых с улицы.

Через несколько дней начались заседания пайщиков театра в квартирах руководителей. Сезон был прерван. Решена была поездка заграницу.

С половины января здание театра было заперто и оставалось таким до начала следующего сезона.

Поездка за границу

(Из отчета Вл. Ив. Немировича-Данченко)

Для заграничной поездки было выбрано 5 пьес: «Царь Федор Иоаннович», «Дядя Ваня», «На дне», «Три сестры», «Доктор Штокман». Двинулись в числе 87 человек. Я был послан вперед и снял Berliner Theater на Scharlottenstrasse. Театр этот принадлежал тогда актеру Бонну. Литератором Шельцом, переводчиком нескольких русских пьес, были составлены брошюры (Text-bücher), содержавшие краткую историю театра, фотографии артистов и отдельных сцен и либретто пьес.

За 10 дней нужно было подготовить театр и прорепетировать массовые сцены с сотрудниками, взятыми из числа берлинских русских студентов. Вместе с тем, надо было позаботиться о местной прессе. Надо отдать справедливость представителям немецкой печати, что для рекламы театром не было затрачено ни одной марки. Газеты относились к нам со вниманием, но и с естественной осторожностью: никаких раздуваний не было.

Так или иначе, 10-го февраля русского стиля (23-го нового) состоялось первое представление «Царя Федора Иоанновича». Надо ли рассказывать, с каким огромным волнением относились к этому спектаклю все участники поездки. Предстояло как бы новое завоевание. Отношение к русским в это время было резко отрицательное, о русском сценическом искусстве знали смутно.

Зал был полон представителями театров и журналистики; нам указывали тех или иных знаменитостей. Присутствовало и наше посольство, присутствовали финансовые тузы Берлина. Было много русских.

Первый акт определил решительный успех. Моральная победа была полная, но каково же было наше удивление, когда, несмотря на горячие отзывы театральной критики, мы очень долго не могли добиться полного сбора. Было