Александр I - Андрей Юрьевич Андреев
С другой стороны, те противники, которые схлестнулись на конгрессе в дипломатических баталиях, должны были теперь продемонстрировать единство перед лицом возродившегося общего врага. Возвращение Наполеона страшило даже Талейрана, который мог ожидать от своего бывшего господина если не расстрела, то вечной ссылки. Александр I предложил Меттерниху «по-христиански» простить друг друга. 13 марта в Вене державы подписали составленную Талейраном декларацию, которая фактически ставила Наполеона «вне закона», лишала всех титулов, именуя его старой фамилией «Бонапарте», и заявляла, что он несет Европе «мятеж и гибель» и с ним «не может быть ни договоров, ни мира». Франция должна сама вооружиться и положить конец «сим последним бессильным покушениям преступного властолюбца»; если же этого не произойдет, то державы готовы по первому требованию оказать «королю и народу французскому» необходимую помощь для восстановления общественного спокойствия. 25 марта, после получения известий о новом воцарении Наполеона в Париже, Россия, Австрия, Пруссия и Англия объявили о заключении коалиции «ради спасения Франции и всякого иного государства от последствий замыслов Бонапарте и его приверженцев», приглашая присоединиться другие европейские страны.
О возвращении Александра I домой теперь не могло быть и речи. Монархи вновь собирались в поход. Самому царю тяжело давалось происходящее, оно лишь усугубляло его и без того глубокий внутренний кризис, начавшийся в Вене. Михайловский-Данилевский сетовал на то, что у императора «скрытность заступила место откровенности», жаловался на его равнодушие и безразличие к окружавшим его помощникам, которых он начал употреблять не как советников, а лишь как «исполнителей своей воли», и они боятся его «как слуги своего господина». И даже Мария Павловна писала матери:
Поскольку голова Братца заполнена делами, идеями и беспокойствами всякого рода, то все это отражается на стиле Его поведения до такой степени, что нежность уже не находит в нем более места, таков же Он и в частной жизни, потому что в отношении нас наблюдается все то же. […] Вы наказали мне строго поговорить с Ним об этом; я совершенно уверена, что Он немало испугается, обнаружив себя виноватым, в то время как никакой вины сам за собой не признает[406].
Александр I покинул опостылевшую ему австрийскую столицу 13/25 мая 1815 года. Пять дней он провел в Мюнхене, затем направился в Штутгарт, где остановился в резиденции короля Вюртембергского, дворце Людвигсбург, а оттуда через Гейльбронн вместе с императором Францем I прибыл 24 мая/5 июня в Гейдельберг, избранный штаб-квартирой войск коалиции. Старинный немецкий город, расположенный на склоне холма у реки Неккар, недалеко от ее впадения в Рейн, и увенчанный огромными руинами средневекового замка, располагал к прогулкам, размышлениям. Через сто лет в здешнем университете утвердится знаменитая школа философов и социологов, к которой будет принадлежать Макс Вебер, а через засаженную цветами рощу над рекой проложат специальную «тропу философов», виды с которой вдохновляют на создание новых идей. Перед очарованием Гейдельберга не устоял и российский император: он прожил здесь целый месяц, предаваясь мечтам о великой утопии (об этом подробно пойдет речь в следующей главе).
Но очень быстро перед Александром I также встал неоспоримый и крайне неприятный для него факт: война 1815 года имела совершенно иные черты, нежели прежние кампании. Вся Франция, по сути весь французский народ, после бегства из Парижа Людовика XVIII приняла и признала Наполеона своим подлинным правителем, а тот, в свою очередь, быстро даровал гражданам новую, максимально либеральную конституцию (под названием «Дополнительного акта») и успел присягнуть новоизбранному парламенту, то есть стал конституционным монархом, почти что президентом! Тем самым, если раньше союзники воевали против Наполеона, говоря, что поддерживают французский народ, права которого тот узурпировал (а Франция действительно встречала их как освободителей), то теперь по сути они должны вести войну против французского народа.
Эту мысль неуклонно проводил Лагарп в письмах к царю, доходивших до Гейдельберга. Фрейлина Роксандра Стурдза, имевшая возможность здесь близко наблюдать Александра I, писала:
До сих пор Государь сомневался в таком обороте народного мнения французского; теперь оно обнаружилось непререкаемо. Государь тщательно и ото всех скрывал жестокую внутреннюю борьбу, в нем происходившую. По внушению либералов Лагарп поспешил воспользоваться влиянием, которое он всегда имел над совестью своего воспитанника. Он ему представил, что тот не вправе насиловать народ, заставляя его отказаться от Государя, который ему по душе, и подчиниться такому, который сделался ему чужд или даже ненавистен, и что такое неправое дело не будет иметь успеха. Александр поколебался, но не убедился[407].
Об ином характере войны 1815 года говорил и тот факт, что боевые действия продолжались и после поражения самого Наполеона при Ватерлоо (18 июня), и после того, как 22 июня он повторно отрекся от власти в пользу сына, прося у парламента разрешения сражаться в армии «простым капралом». Париж был взят прусскими войсками только в начале июля после боев в окрестностях столицы, где местные жители взялись за оружие, начали стрелять в прусских солдат и кавалеристов и даже сумели кое-где остановить их продвижение и отбросить назад – а в ответ генерал-фельдмаршал Блюхер приказал грабить и жечь окрестные деревни, пообещав устроить тут «маленькую Москву».
Александр I во второй раз въехал в Париж 10 июля, вслед за прусскими и английскими войсками. Это было уже совсем другое пребывание царя в столице Франции, которая в полной мере представляла собой оккупированный город, подвергавшийся разграблению. Достаточно сказать, что победитель при Ватерлоо фельдмаршал Артур Уэлсли 1-й герцог Веллингтон сам возглавил отбор памятников искусства из Лувра, которых увозили в Лондон, чтобы преподать французам «урок нравственности»[408], а генерал-фельдмаршал Блюхер готовился взорвать Йенский мост за одно лишь его название, напоминающее о победе Наполеона. Жители города были обложены контрибуцией. Александр I, конечно, не участвовал в актах вандализма и старался, как мог, смягчать их. Он жил уединенно и не желал принимать у себя никого, кроме тех, кто разделял с ним религиозные переживания по поводу случившегося. В общении с придворными и военными он по-прежнему был подвержен припадкам гнева: для многих в русской армии памятным стал случай, когда император приказал арестовать командиров трех полков за то, что при вступлении в Париж 10 августа солдаты сбились с ноги, а потом в присутствии прусских офицеров бранил эти полки так, что «довел до слез начальника дивизии»[409].
Прежние привязанности все меньше значили для Александра. 24 сентября в Париж из Швейцарии вернулся Лагарп и в последующие два
