Позвонки минувших дней - Евгений Львович Шварц
Маруся. Юрик! Мы вместе его купили! Я покупала ватманскую бумагу, а ты купил себе компас.
Юрик. Неважно. Мне она, значит, другой преподнесла. Вот. Гляди. Юго-восток. Тут по прямой линии пойди — работает Вася Захаров. Едет сейчас на машине своей. Хорошо! Не в комнате сидит, а на машине едет.
Маруся. Там ночь уже, в Таджикистане. Он спит.
Юрик. Он сегодня в ночной смене. Едет по степи. На горы смотрит, я чувствую. Компас на Пензу. Лешка Гауптман тоже в командировке. Он собирает для пензенского музея что-нибудь благородное. Ел он сегодня или нет, конечно, неизвестно. Ты его характер знаешь. Если напомнят, поест. А не напомнят — он и не спросит. Стаську я видел с месяц назад, случайно встретил. Еще с Сережей познакомил. Привозили ее на один спектакль из Москвы.
Маруся. И она ко мне не зашла?
Юрик. Утром репетировала, вечером сыграла — и на поезд. Не хотела особенно показываться. «Еще, — говорит, — ничего не добилась». Но она добьется. Голос золотой, лицо, рост. Она из нас самая честолюбивая, что ли. Но все равно, она как все мы. И она в комнате не сидит. В ее комнате — три стенки. А четвертой нет. И она выходит: «Глядите, вот как я работаю».
Маруся. Как Стаськино полное имя? Никогда не знала. (Укладывается на диване калачиком. Кладет голову Юрику на колени.)
Юрик. И я недавно узнал: Станислава Арнольдовна. Ставлю компас на Хаджибекова. Ты еще помнишь, каково учителю в классе?
Маруся. Приблизительно.
Юрик. А я тебе скажу, что Стаське — куда менее страшно. Учитель тоже, как артист, все время у зрителя на глазах. Только школьный зритель об одном и думает — когда перемена. И разглядывает учителя, как в микроскоп. Хаджибеков наш из адыгейцев. Парень горячий. Физику, мало сказать, любит. Считает наукой наук. Может, он и зажжет класс, конечно. Но разве его весь зажжешь? Сердится. Однако не сдается. Все мы как на переднем крае.
Маруся. И я?
Юрик. И ты. А на переднем крае строго. Народ мы обыкновенный. Может, умрем, и никого не вспомнят, кроме Стаськи разве. Но мы подобрались все как один — добросовестные. А на добросовестных мир держится. Вспомни — кем мы были? Война наших близких растоптала. Сидим в темноте маленькие в интернате, поем, как голосим. А к чему привело — научились петь и прославились пением своим на всю область. И ты научишься, как на свете жить.
Маруся. Научусь?
Юрик. А как же может быть иначе?
Маруся. Как ты угадал, что мне надо помочь? Что именно мне надо сказать?
Юрик. Любовь научила.
Маруся. Любовь — дело недоброе.
Юрик. Не говори глупости, девчонка. Ты только начала любить. Любовь — это...
Дверь открывается, и входит Сережа. Маруся и не думает переменить положение. Ни признака смущения на ее лице. Не двигается и Юрик. Только Сережа невольно делает шаг назад.
Ты что думаешь — я у тебя жену отбиваю? Нет, к сожалению. Ее не отобьешь.
Маруся. Юрик, не барахли. Сережа, хочешь чаю? Там Валя на кухне занялась хозяйством.
Юрик. Пойду помогу.
Бережно приподнимает Марусину голову. Маруся встает. Юрик уходит.
Маруся. Ну, Сережа? Как будет у нас сегодня? Буду я как бы пустым местом? Или ты будешь меня учить? Или примешься говорить о глупости женщин вообще? Сегодня я сказала Юрику: любовь — дело недоброе. Вот я чему научилась!
Сережа. Не умею я разговаривать на подобные темы.
Маруся. Ну что ж, давай опять молчать. Лишь бы не кричать.
Сережа. Постой. Не уходи. Пожалуйста. У меня не ладится работа, а когда не ладится — я на всех бросаюсь.
Маруся. Почему же ты мне не сказал?
Сережа. Я ничего тогда не вижу. И ничего не понимаю. Я знаю, что нет дела подлее, чем вымещать несчастья на невиноватых, на своих, на тех, кто послабей, на тех, кто любит и терпит. И... говорить, так все говорить — сейчас вдруг я понял, как ты мне дорога.
Маруся. Правда?
Сережа. Меня вдруг как пронзило сейчас. Я... Ну, понимаешь, почудилось мне, что я оттолкнул тебя. Сейчас почудилось. Когда я вошел в комнату.
Маруся. Мы вспоминали друзей, школу...
Сережа. Я понимаю. Я ничего не говорю. Но... Воздух не замечаешь. Отними — заметишь. Я, Маруся, без тебя не могу жить. Задохнусь. Помни это. Терпи меня.
Маруся. Сереженька!
Сережа. Обещаю тебе. Слово даю. Никогда. Никогда больше не обижу тебя. Никогда! Никогда в жизни!
Картина пятая
На занавесе с календарем стоит: 10 января. Календарь исчезает. Декорация та же, столик в углу. Маруся, облокотившись о столик, забравшись с ногами в кресло, заткнув ладонями уши, склонилась над учебником. Входит Сережа. Он мрачен. Увидев Марусю, мрачнеет еще больше.
Сережа (громко). Маруся!
Маруся не слышит.
Маруся!
Маруся (вздрагивает). Сережа! А я и не слышала, как ты вошел... Здравствуй.
Сережа. Слушай, Маруся! Сколько раз я просил тебя не сидеть с ногами в кресле!
Маруся медленно выпрямляется. Не сводя глаз с мужа, послушно спускает ноги на пол.
(Обиженно.) Нет, в самом деле... Это странно даже. Говоришь, говоришь, говоришь — и все напрасно. Ты вся перегибаешься, когда сидишь так с ногами. Добьешься искривления позвоночника. И уши затыкаешь... Это тоже вредно... Зачем ты это делаешь?
Маруся. Я ведь объясняла тебе, Сережа, что в общежитии привыкла так сидеть. Там с пола сильно дуло, а соседки шумели. Вот я ноги, бывало, подберу, уши заткну и учу. Понимаешь?
Сережа. Отказываюсь понимать. Говоришь тысячу раз, миллион раз, — а ты упорно, сознательно, умышленно делаешь по-своему. Да, да, умышленно. Нет у меня другого объяснения.
Маруся. Не надо, Сережа.
Сережа. Что не надо? О тебе же забочусь.
Маруся. Не надо заботиться обо мне так свирепо.
Сережа. Не понимаю. Рассуждай логически. Меня беспокоит твое здоровье, — тут не обижаться надо, а благодарить!
Маруся. Спасибо, Сережа. Но... но ты не слышал историю о таком же заботливом муже? В городе была эпидемия брюшного тифа. И вот жена выпила сырой воды, а заботливый муж застрелил ее за это. И оправдывался потом: «Я для ее же здоровья. Нельзя пить сырую воду. Опасно».
Сережа. Не похоже.
Маруся. Рассуждай логически, и ты увидишь, что очень похоже. (Умоляюще.) Иди, Сереженька, прошу тебя, иди умойся, переоденься, а я тебе дам чаю. Прошу тебя. Потом поговорим.
Сережа уходит, сердито пожав плечами. Маруся подходит
