Александр I - Андрей Юрьевич Андреев
В момент встречи с российским императором Юнгу-Штиллингу было уже 74 года. Содержание беседы, состоявшейся между ними, можно восстановить лишь с трудом, по сохранившимся отдельным упоминаниям. Так, известно, что Александр I сам захотел пообщаться с мистиком наедине, встретив того накануне на общем приеме. Их разговор носил долгий и сердечный характер (в частности, вследствие этого разговора те из сочинений Штиллинга, над которыми в России довлел запрет цензуры, были разрешены к печати). Сам писатель-мистик после этого разговора оставил в своей записной книге большое рассуждение о значении нынешних событий для всего христианского мира, когда
вокруг Александра собираются все народы Европы. Могущественный государь мира католического и первый властитель мира протестантского вступают в братский союз с Александром, представителем мира православного. Пред их соединенными силами рушится владычество Наполеона, царство нечестия, злобы, неверия. Их торжество есть вместе с тем и торжество истинной веры. Чей образ должен стоять перед глазами каждого христианина, как не образ Александра Освободителя, но должен он стоять как образ божественной любви и божественного сострадания.
И, наконец, возможно, что среди «пророчеств» о приближении Царствия Небесного, которые оставил Юнг-Штиллинг Александру I, было и предсказание о новой, последней войне, которая грозит Европе и в случае счастливого исхода которой может наступить вечный мир, дарованный Господом[384].
В развитии своей религиозности Александр I шел от благодарности Богу за оказанные победы к осознанию себя инструментом, выполняющим волю Божественного провидения (как это было в битве при Кульме). Но именно в разговоре с Юнгом-Штиллингом – если доверять тем косвенным источникам, на основании которых о нем можно судить – для императора впервые прозвучала мысль об апокалиптическом измерении победы над Наполеоном и об осознании происходящего в масштабе всего христианского мира. Это были важные идеи, которые, вдобавок к уже существовавшим до этого в сознании Александра, будут положены им в основание Священного союза. И неудивительно, что составлению и редактированию Акта Священного союза в 1815 году будет непосредственно предшествовать изучение Александром книг Юнга-Штиллинга.
Впрочем, в Брухзале присутствовал и человек, влияние которого на Александра I носило ровно противоположный характер, – рационалист до мозга костей, старый царский наставник Лагарп. Формально он привез из Парижа известие о брачном проекте, инициированном Французским двором, – связать семейными узами Анну Павловну и племянника Людовика XVIII, Шарля Фердинанда д'Артуа герцога Беррийского, с целью укрепить русско-французские отношения (но Александр, как видим, к тому времени уже сделал за свою сестру выбор в пользу Голландии). В действительности же швейцарец наслаждался поводом провести еще несколько дней подле царя, в беседах с ним. Александр I поделился впечатлениями от процветающего состояния Англии, много хвалил разумную организацию управления Голландии и мудрое поведение ее нового правителя[385]. Среди европейской знати, наполнявшей залы дворца, Лагарп, хотя и облеченный в голубую Андреевскую ленту, разительно отличался своими простыми манерами и искренним разговором. Для него это была одна из последних возможностей спокойно пообщаться со своим учеником – последующие тревожные события вскоре этому воспрепятствуют.
С 13/25 июля по 1/13 сентября 1814 года Александр I побывал в Петербурге, куда вернулся после более чем полуторагодового отсутствия. Вдоволь вкусив народных почестей в Европе, царь отказался от пышной встречи в своей столице (уже подготовленные триумфальные арки и иллюминации по его приказу были разобраны), ограничившись лишь торжественным молебном в Казанском соборе, состоявшимся на второй день после его прибытия. Но вид императора был далек от торжествующего. Он понимал, что если в Европе с помощью его усилий теперь начинается новая жизнь, свободная от прежнего угнетения со стороны завоевателя, то в России это угнетение никуда не делось – крепостное право со всеми его язвами существует по-прежнему и он пока ни на шаг не продвинулся к его отмене, больше того: значительная часть страны разорена, потери частных лиц в одной лишь Московской губернии простирались до 270 млн рублей, опустошение западных губерний сказывалось на их количестве населения, отток которого составлял многие десятки тысяч человек. Люди ждали от императора неотложной помощи в решении своих проблем. И это при том, что многие местные и центральные власти во время длительного отсутствия Александра I бездействовали, надеясь, что все проблемы решатся сами собой, или, того хуже, занимались самоуправством, как это было свойственно, например, московскому генерал-губернатору графу Ф. В. Ростопчину. Александр, правда, сделал несколько важных перестановок: в частности, сместил того же Ростопчина, уволил, наконец, в отставку фактически отошедшего от дел канцлера графа Н. П. Румянцева, поручив доклады по иностранным делам статс-секретарю графу К. В. Нессельроде, а на место хворавшего государственного секретаря А. С. Шишкова назначил старшего делопроизводителя Государственного совета Алексея Николаевича Оленина. Но Шишков в последнем подготовленном им манифесте от 30 августа 1814 года в высшей степени характерно дал Александру понять, что одержанная победа воспринимается значительной частью дворянства как торжество существующих в России общественных устоев, то есть крепостничества.
Целью манифеста 30 августа являлось объявить от имени царя благодарность и милости всем сословиям народа Российской империи. Манифест перечислял награды для армии, дворянства, купечества, духовенства: например, последнему – специально учреждаемый наперсный крест в память 1812 года, а купцам – внеочередные представления к памятным медалям на ленте ордена Св. Анны и т. д. Что же касается крестьянства, то первоначальный текст, предложенный Шишковым, содержал полную апологию отношений помещиков и крестьян, чему царь объявлял свое полное благоволение, ибо их связь «на обоюдной пользе основана» и «русским нравам и добродетелям свойственна».
Александр I был возмущен такой характеристикой крепостного права. Но при этом он вычеркнул из текста лишь выражение об «обоюдной пользе» связей помещиков и крестьян, оставив то, что крепостничество зиждется на «русских нравах и добродетелях».
