Хроника моей жизни - Савва (Тихомиров)
В ответ на это писал я от 24-го числа:
«Усердно приветствую Вас с великим праздником Рождества Христова и посылаю Вам вместо праздничного дара малую книжицу о преподобной Евфросинии Полоцкой[339].
За Ваши назидательные и изобличительные “Письма о Православии” приношу душевную благодарность.
Неутешительные вести сообщили Вы о московском богомольце; очень жаль и Вас после столь многих лет дружественных к нему отношений.
У меня, по милости Божией, все благополучно, хотя и не все мирно».
7-го декабря получил я из Москвы от Высокопетровского казначея игумена Иосифа следующую прискорбную телеграмму:
«Вчера внезапно скончался Иван Иванович Четвериков. Помолитесь, владыко святый».
Получив эту печальную весть, я поспешил распорядиться совершением молитвенного поминовения о почившем радетеле и попечителе о благоустроении и украшении православных церквей всего западного края и в частности Полоцкой епархии.
31-го числа получено было мною из Киева от А.Н. Муравьева письмо (от 28-го числа):
«Приветствуя Вас с наступившими праздниками, вместе с тем благодарю за благосклонное внимание к моей новой книге и поспешаю завтра же отправить к Вам по почте 50 экземпляров в 2-х тюках, принимая на свой счет их пересылку, чтоб Вас слишком не обременять. Послал я по одной книге и двум Московским викариям, что уже может служить первым шагом сближения с Саввинским подворьем[340], но отзыва еще не имею. Весьма сожалею и я обо всем, что происходило здесь по какому-то странному омрачению Львообразного. Благодарю за книжку о преподобной Евфросинии и прошу Вас принять уверение в искреннем уважении и преданности».
1872 год
2-го января получено было мною из Рима от бывшего инспектора Витебской семинарии архимандрита Александра очень интересное письмо.
«Так много пережито мною, – пишет мне отец Александр, – в последнее время, что я решительно затрудняюсь, с чего начать настоящее мое к Вам письмо. Заранее прошу извинить, если оно выйдет бессвязным. К разнообразнейшим психическим ощущениям, не позволяющим мне мыслить последовательно, в настоящий момент, примешивается ощущение чисто физического свойства, доводящее меня чуть не до слез. Холодно, холодно, так холодно, что, написав строчку, необходимо идти отогревать окоченелые руки к камину, своим первобытным устройством напоминающему те скудные теплом очаги, около которых я некогда согревался в степях монгольских[341]. Как всесильна судьба! Вопреки людским предположениям и моим собственным мечтам, сбылось-таки на мне ее предопределение: я – в Азии, и в этом никто меня не разуверит; я – в центре языческого мира, это слишком очевидно. Все дурные качества азиатов: нахальство и трусливость, жадность и леность, невежество и самомнение и прочее, и прочее – присуще римлянам. По внешности, как все азиаты, они черномазы, неряшливы, сухопары и вялы. Как всем азиатам, им более сродни идея политеизма: мало им было одного папы, мало одного короля, мало пока обоих вместе – и вот они теперь недовольны. Как все азиаты, римляне способны питать уважение и оказывать безусловное послушание только личностям в роде Каракаллы, Калигулы, Нерона[342]. Нынешний король[343] много грешит, стараясь быть популярным, запросто являясь на парадных гуляньях, в частных общественных собраниях. Напротив, папа высказал глубочайшее знание сердца римлян, провозгласив себя полубогом, непогрешимым, живым провидением… Если бы в настоящее время кто вздумал собирать голоса за папу и за короля, весьма вероятно, голоса всех римлян оказались бы на стороне папы. Но если бы затем какой-либо кардинал, ободренный таким единодушным сочувствием к святому отцу, попробовал скомандовать: “Объявившие себя за папу, бери оружие и руби врагов!” – то выше всякого сомнения, что все римляне отказались бы от всякого активного участия в таком серьезном деле и стали бы придерживаться строжайшего нейтралитета (что и случилось недавно). Вот самая решительная черта чисто азиатского характера… Об идололатрии римлян срамно есть и глаголати. Ни на городских площадях и улицах, ни во внутренних дворах частных домов, ни даже на лестницах скромнейших помещений вроде моего здесь глаз нельзя поднять без того, чтобы не узреть какую либо Венеру, бесстыдно кажущую свои ничем не прикрытые красы; и благо бы еще одну, а то чаще всего в объятиях уродливого Фавна, на козлиных ножках, с весьма недвусмысленным выражением в лице и всей фигуре… Некоторые на сих мраморных красавиц проникли даже в храм святого Петра и там, без всякой застенчивости, расположились на гробницах знатнейших пап!.. После всего этого не в праве ли я утверждать, что попал в центр современного языческого мира? Рим имеет и другую, более привлекательную сторону, но речь о ней я отлагаю до следующего письма.
Спешу принести мои искренние благожелания Вашему преосвященству по случаю близких праздников и наступающего нового года[344]. В следующем письме пришлю Вам цветок с могилы отца Порфирия. Я занимаю то самое помещение, в котором он страдал, а потом скончался»[345].
29-го числа писал я в Рим архимандриту Александру:
«Приношу Вам искреннюю благодарность за Ваше любовное послание. Оно не пространно, но от первой и до последней строки исполнено живого интереса. Прошу Вас и впредь продолжать с нами такую беседу, нисколько не стесняясь формою изложения.
Подобные Вашим письма получал я некогда из Рима от доброго товарища моего отца Порфирия. Если Вы, по обещанию своему, пришлете мне цветов с его могилы, то этим доставите мне душевное утешение: я искренне любил его за его чистосердечие и благородство характера. Желал бы я знать, есть ли кто-нибудь в настоящее время в Риме из помнящих отца Порфирия и сохраняется ли о нем память. Покойный, по своей чрезмерной любознательности, употреблял иного старания на изучение достопримечательностей и
