Матрос с «Червоной Украины» - Виктор Иванович Федотов
«Если ему не заткнуть глотку, он нас всех может положить на этом склоне… Ну, держись, собака!» — Он увидел: из-за небольшого холмика бьет пулемет, и рванулся навстречу кратчайшим путем. Прикинул: «Метров пятьдесят. Гранатой не достать, пожалуй. Надо наверняка…» Казалось, пули огненным роем летят прямо в лицо, но страха не было. Была злость да одно лишь неуемное, горячее желание: «Скорее! Скорее, иначе срежет и все пропадет!» — Пробежал еще метров пятнадцать и, не останавливаясь, прямо с разбега метнул гранату.
Взрыв раздался слабый, чуть слышный в грохоте боя. Но пулемет замолк. Двое немцев, согнувшись, хлопотали возле него. Разгоряченный Павел что-то крикнул им и полоснул на бегу из автомата: вражеские пулеметчики беззвучно осели. Затем подбежал, отпихнул их ногой и, почти не надеясь на чудо, развернул пулемет. Но чудо на этот раз произошло: пулемет оказался исправным. Павел со всей яростью ударил по мечущимся возле домишек фигуркам: «Получайте, подлюги, за все: за Одессу, за Севастополь! За «Червону Украину»!
Наши артиллеристы перенесли еще дальше огонь. Павел оглянулся — сзади никого не было. Он понял: немцы оставили первую линию окопов, но форсирование реки сумели все же приостановить. Значит, теперь ему предстояло выполнять вторую часть приказа командира полка — удерживать захваченный плацдарм до прихода основных частей, помочь им при форсировании реки, которое должно начаться в скором времени. Но когда? — этого Павел не знал. Как не знал пока еще и того, сколько бойцов переправилось на этот берег и сколько осталось в живых. Бой приутих, только из глубины обороны немцы непрерывно били и били из минометов по броду, боясь, видимо, что наши опять попытаются переправиться на этот берег. Начинало понемножку развидняться.
Когда совсем рассвело, возле Павла Дубинды собралось еще семеро бойцов — все, что осталось от роты численностью в восемьдесят человек… К счастью, ни один из них не был ранен, а это, как подумал Павел, внимательно оглядывая их, уже немалая сила.
— Будем драться, ребята, — сказал он. — Вряд ли фрицы подарят нам без боя этот берег. Как вы думаете?
Бойцы, закуривая, переглядывались, — мол, ничего у нас командир, с юморком, с таким можно неплохие дела делать.
— И я так думаю, что не подарят, — произнес Павел, поддерживая их молчаливый, согласный ответ. — Значит, придется встретить, как полезут. Плацдарм, братцы, надо удержать во что бы то ни стало — таков приказ! Да вы и сами видите: надо! Теперь прикинем, — Павел провел взглядом по их лицам — почти никого из них он не знал, а возможно, впервые видел. — Нас восемь человек осталось. А было, считай, восемьдесят. Арифметика простая: один за десятерых, если за всю роту стоять. А стоять надо.
— Постоим, — степенно произнес пожилой солдат. — Куда же тут денешься, постоим. Вот только жаль, рация при переправе погибла, а так ничего, терпимо.
Его молчаливо поддержали другие, и Павел понял, что ребята они все крепкие душой и надежные, хоть с ними он принял вместе пока только один бой сегодняшней ночью.
— Боеприпасы беречь, бить только наверняка, — сказал Дубинда, заключая этот короткий разговор. — Окопаться, занять оборону. Эти крестоносцы народец сволочной, но аккуратный — подремать не дадут.
Гитлеровцы полезли на группу Павла Дубинды часа через полтора. Держа все время брод под плотным артогнем, они направили к плацдарму шесть танков. Следом, укрываясь за броней, шли автоматчики.
— Эх, огоньку бы с того берега дали наши ребята, — проговорил пожилой солдат. — А так, голыми руками, их не возьмешь. Сомнут, проклятые.
И словно услышав его голос, эту его просьбу, ударили из-за реки полковые орудия. Видно было: первые снаряды далеко легли, с перелетом. Танки шли невредимыми прямо на плацдарм.
— Рации нет, подкорректировать бы. Нахально прут!
— Гранаты приготовить, бутылки с горючим! — крикнул Павел, внимательно следя из воронки за набирающими скорость тяжелыми бронированными машинами.
Метров двести оставалось до окопов. Снаряды стали ложиться плотнее. И вот уже между танками и плацдармом встала сплошная завеса огня.
— Молодцы артиллеристы!
Танки шли напролом. Взрывы, вздымая фонтаны земли, поднимались перед ними огненно-черной стеной. Вот танки, не сбавляя скорости, нырнули в нее, скрылись, но на простор выскочили только четыре из шести. Автоматчики бежали следом за уцелевшими, прячась за броней, отставая и падая.
— Прицельный огонь по автоматчикам!
Вспыхнул еще один танк, за ним — другой. И тут, не выдержав плотного огня, повернули назад два оставшихся. Автоматчики, лишившись прикрытия, заметались под губительным огнем горстки защитников плацдарма.
Так продолжалось каждый раз. Как только немцы начинали атаковать группу Павла Дубинды, принимались за дело наши артиллеристы. Иногда гитлеровцам удавалось прорываться настолько близко, что дело едва не доходило до рукопашной. В такие моменты артиллеристы прекращали стрельбу, боясь накрыть огнем своих, и бойцы отбивались в ближнем бою автоматным огнем и гранатами. Потом, после того, как удавалось отбить очередную атаку, они сами удивлялись тому, что сумели выстоять в этом аду. Выстоять и уцелеть… Земля перед позицией группы была вся перепахана взрывами, там и тут валялись десятки трупов вражеских солдат. Из наших бойцов лишь двоих легко ранило, их тут же перевязали, и они остались в строю…
Немцы никак не могли уничтожить защитников плацдарма, но и не давали нашим частям форсировать реку — все время обстреливали брод.
На рассвете третьего дня показались еще два танка. На этот раз они шли с разных сторон вдоль реки, норовя укрыться от снарядов за кромкой берега. И это им удавалось. Особенно хитро и опасно шел тот, что слева. Павел мысленно прикинул его путь к позициям и понял, что артиллеристы накрыть его не сумеют.
«Заутюжит ведь, сволочь!» — подумал зло, следя за ползущей машиной. Метров сто оставалось, не больше, и рассчитывать ни на что уже не приходилось — только на свои силы. Гранаты были на исходе. С какой-то досадой и болью за своих ребят, и за себя Павел подумал о том, сколько же можно отбиваться от наседавших почти беспрерывно немцев, сколько же можно ждать, когда придет, наконец, помощь — сил больше никаких не остается, но он хорошо знал, что там, на своем берегу, делают все, чтобы облегчить их
