Александр I - Андрей Юрьевич Андреев
Тем не менее Екатерина Павловна никоим образом не пыталась склонить Александра к миру с Наполеоном – к чему постоянно призывали и Константин Павлович, и канцлер граф Н. П. Румянцев, и даже граф А. А. Аракчеев; напротив, сестра укрепляла брата, говоря о возможности спасти свою честь, если он дальше будет сопротивляться. «Только не мир, и даже если вы окажетесь в Казани, только не мир!» – писала она. И Александр I ответил ей (на письмо от 3 сентября) в схожих выражениях: «Конечно, есть вещи, которые невозможно помыслить. Но уверьтесь, что моя решимость бороться непоколебима, как никогда; я предпочту перестать быть самим собой, чем уступить чудовищу, которое есть несчастье мира»[336].
Такую решимость передавали в эти дни и письма императрицы Елизаветы Алексеевны к матери, где она писала: «Мы ко всему готовы кроме переговоров. Чем дальше будет наступать Наполеон, тем меньше он может рассчитывать на возможность мира. Это единодушное чувство императора и народа». Свои письма Елизавета Алексеевна начинала восклицанием: «Возможно, вас уже заставили поверить, что мы убежали в Сибирь!» – и это не было чисто риторическим оборотом. Перед глазами всей Европы был пример португальского короля, который в 1807 году, не желая подчиняться власти Наполеона, покинул Лиссабон и перенес свою резиденцию в Бразилию. В этом смысле идея сделаться «императором Сибири» выглядела вполне схоже. Именно ее Александр I сам проговаривает в беседе с полковником инженерной службы графом Александром Францевичем Мишо де Боретуром: «Я скорее отращу себе бороду до пояса и буду питаться картофелем вместе с последним из моих крестьян в глубине Сибири, чем подпишу позор для моего Отечества». Правда, это высказывание извлечено из позднейшего письма Мишо к А. И. Михайловскому-Данилевскому (первому историку Отечественной войны 1812 года) и явно направлено на мифологизацию образа Александра I, что Мишо удалось как нельзя лучше, ибо дальше в письме он приводит еще одну якобы сказанную ему лично российским императором фразу, которая стала легендарной: «Наполеон или я, я или он; но вместе мы не можем больше царствовать!»[337] Тем не менее реально существующее письмо царя к Бернадоту от 19 сентября/1 октября 1812 года содержит похожие мысли:
Потеря Москвы дает мне случай представить Европе величайшее доказательство моей настойчивости продолжать войну против ее угнетателя. После этой раны все прочие ничтожны. Ныне более, чем когда-либо, я и народ, во главе которого я имею честь находиться, решились стоять твердо и скорее погрести себя под развалинами империи, нежели примириться с Аттилой новейших времен[338].
Александр даже специально в письме к Кутузову от 9 октября сделал выговор по причине, что тот принял в Тарутинском лагере посланца Наполеона, маркиза Ж. де Лористона, хотя и отказался от его предложений о мире.
Наполеон же ждал согласия от Александра I на мир в Петровском дворце на окраине Москвы – ждал больше месяца, возможно, изнывая от безделья, поскольку за это время успел рассмотреть и утвердить Устав театра Французской комедии в Париже (вот уж точно живая иллюстрация его собственного афоризма: «От великого до смешного – один шаг»). Некоторые историки называют такое промедление еще одной и, по-видимому, последней ошибкой, которую Наполеон допустил в этой кампании. 7/19 октября он наконец покинул Москву (а часть его войск оставалась там до 12 октября). Напоследок Наполеон приказал взорвать Кремль – акция столь же варварская, сколь и бессмысленная, ибо к XIX веку он давно потерял свое оборонительное значение. Кремль почти не пострадал, взрывы большей частью ушли в песчаную почву, но у стоявшего напротив и выгоревшего изнутри здания Московского университета вылетели последние еще уцелевшие окна.
С переходом французской армии обратно на Смоленскую дорогу, которая вела в Европу, стало окончательно ясно, что Россия войну выиграла, а значит, все тяжелые решения Александра I были ненапрасными. Упрямство, с которым Александр отвергал заключение мира, стало одним из факторов, наряду с другими, которые позволили одержать верх над Наполеоном. Войска великого полководца, перед которым трепетала Европа, возвращались назад, значительно растянувшись, испытывая голод (поскольку местность, по которой они шли, уже была полностью истощена во время движения армий к Москве) и во многом утратив былую боеспособность. Части Великой армии терялись по пути, попадали в окружение и сдавались в плен к летучим партизанским отрядам. Это позволяло шедшей следом регулярной армии Кутузова прикладывать минимальные усилия для поддержания общего победного эффекта.
Операции же, подготовленные в обычной военной логике достижения успеха, как раз терпели поражение, поскольку сталкивались с военным искусством Наполеона, которое он еще не растерял. Так произошло с планом, одобренным в Петербурге Александром I, согласно которому Дунайская армия под командованием адмирала П. В. Чичагова должна была воспрепятствовать переправе французов через широкую, но неглубокую реку Березину. Царь едва ли не ставил задачу захватить Наполеона в плен, но тому с помощью умелого маневра удалось обмануть Чичагова и начать подготовку к переправе. В кратчайшее время французские понтонеры, стоя по грудь в ледяной воде, смогли наладить два моста на деревянных опорах, которые едва стояли и несколько раз ломались. Часть войск Наполеона, в том числе и он сам, успели перейти на противоположный берег. Но вечером 16/28 ноября разразилась катастрофа, длившаяся до утра следующего дня. Под канонадой русской артиллерии перед мостами возникла чудовищная давка, в которой люди погибали в толпе от удушья, а с мостов (из которых один в результате рухнул) падали в воду, где также не могли выжить, умирая от переохлаждения. Минимальная оценка потерь Великой армии на Березине составляет 20 тыс. человек, но если учесть всех деморализованных, отставших, бросивших оружие или сдавшихся в плен, то она доходит до 50 тыс. До сих пор слово berezina служит нарицательным обозначением во французском языке для чудовищной гибели огромного числа людей.
Численность армии Наполеона после Березины уменьшилась, по разным оценкам, до 10–20 тыс. солдат. Из них к Вильно 26–28 ноября/8–10 декабря вышли только жалкие остатки, не более 2 тыс., которые затем смогли обратно переправиться через Неман. Дорога от Березины до Вильно была устлана трупами – именно здесь к уничтожению Великой армии наконец подключился «генерал Мороз», на которого французы потом будут традиционно перелагать ответственность за свое поражение в этой войне. На самом деле «суд
