Александр I - Андрей Юрьевич Андреев
В день наступления Нового года (дата была, естественно, выбрана Александром I не случайно), то есть 1/13 января 1813 года, русские войска перешли через Неман и вступили на территорию герцогства Варшавского, где двигались практически беспрепятственно (французская армия на обратном пути оставляла лишь гарнизоны в крепостях, которые еще какое-то время держали осаду). Новую штаб-квартиру Александр I с 12/24 февраля устроил в Калише, неподалеку от Одера и границы с Пруссией.
Между тем король Фридрих Вильгельм III в это время колебался. Страх, который ему сумел внушить Наполеон, заставил короля в январе публично и громогласно опровергнуть соглашение, заключенное между прусскими и русскими войсками в Таурогах, и даже пообещать расстрелять генерала Йорка. Но вспоминалась и прежняя дружба с Александром I, который, как король был уверен, сохранял верность «клятве на гробе Фридриха Великого». Объявив, что заботится об обороне своих границ от вторжения русских войск, Фридрих Вильгельм III выехал из Берлина, где ему угрожала опасность оказаться в фактическом плену у французов, в Бреслау (современный Вроцлав), то есть по сути навстречу Александру. Туда к нему из русского штаба вскоре прибыл барон Штейн. Не без его влияния король сделал окончательный выбор, и 15–16/27–28 февраля 1813 года в Бреслау и Калише были подписаны документы, ознаменовавшие новый русско-прусский союз. Ответом на его заключение стал массовый патриотический подъем в Пруссии против Наполеона, который трактовался Штейном и близкими к нему общественными деятелями как начало общенемецкого пробуждения единого национального духа (Nationalität). Было объявлено о всеобщей воинской повинности и вооружении народа для создания ландвера (Landwehr – букв. «оборона страны»). Историческим событием стала публикация в газетах воззвания, которое было подписано королем Прусским в Бреслау 5/17 марта 1813 года по случаю объявления им войны Франции и озаглавлено «К моему народу» (An mein Volk). Впервые в немецкой истории король обращался непосредственно к народу и призвал к общему выступлению против Наполеона, в том числе в тех частях его государства, где еще находились французские войска, вдохновляясь примерами славных предков и не страшась жертв, на которые необходимо идти, «если мы не хотим перестать быть пруссаками и немцами». На данную речь еще долго будут потом ссылаться как на образец «государственного патриотизма», столь важный в немецком национальном движении.
Важно, что Александр I был с этим воззванием ознакомлен и, возможно, оно даже было подписано в его присутствии, поскольку в тот день российский император находился в Бреслау. Его встретили там как героя-освободителя. Фридрих Вильгельм III отправился ему навстречу, а Александр, лишь только завидев друга, вышел из коляски и заключил короля в долгие объятия, после чего они несколько часов не расставались, вместе объезжая город. Царь не мог не увидеть в действиях немецких народных отрядов, которые возникали прямо на глазах, созвучие с «партизанским этапом» Отечественной войны 1812 года. Тем более что и русской армией в феврале – марте 1813 года боевые действия велись в основном именно силами «летучих отрядов», которые действовали и на виду противника, и в его глубоком тылу, перерезая коммуникации. В частности, один из таких передовых отрядов под командованием генерал-адъютанта А. И. Чернышева 20 февраля/4 марта вошел в Берлин под всеобщее ликование его жителей.
В Калише Александр I занимался подготовкой к весенней кампании, которая должна была пройти на территории Саксонии, союзника Наполеона, и привести войска на другой берег Эльбы. При этом царь в значительной степени отодвинул от управления армией и решения текущих вопросов генералов, возглавлявших кампанию 1812 года (М. Б. Барклая де Толли, М. И. Кутузова, П. П. Коновницына и др.), а руководством штабом перепоручил близкому к нему лично князю П. М. Волконскому. В марте были определены цифры мобилизации с русской и прусской стороны на новую войну (участие Англии в коалиции, как всегда, ограничилось денежным вкладом). Для России они составили 150 тыс. солдат. Процесс восстановления русской армии после больших потерь 1812 года происходил не без трудностей, рекрутские наборы затронули почти все губернии Российской империи, для рекрутов был повышен призывной возраст до 40 лет и, наоборот, понижены требования к росту и состоянию здоровья. По подсчетам Д. Ливена, всего в русскую армию за 1812–1814 годы было призвано 650 тыс. человек[342].
Но не только военные заботы занимали тогда Александра I: также он в это время наслаждался новыми религиозными переживаниями, отзвуки которых уже различимы в его манифестах от 25 декабря 1812 года. Вообще, религиозность Александра I – это тема особенно трудная для исследования, поскольку абсолютное большинство сведений, к ней относящихся, исходит не от самого царя, а от людей, излагающих свои беседы с ним по вопросам христианской веры. Эти источники, в том числе важные и обильно цитируемые историками, представляют собой записи даже не из первых, а из вторых рук, как, например, рассказы баронессы Варвары Юлии фон Крюденер, записанные ее дочерью, или воспоминания князя Александра Николаевича Голицына в передаче Ю. Н. Бартенева (откуда историки часто заимствуют фразы, приобретающие статус «прямой речи» Александра I)[343]. Здесь важна личность составителя таких записок – например, Бартенев был литератором, увлекавшимся мистикой и философией, то же можно сказать про семью баронессы Крюденер, а евангелический епископ Р. Ф. Эйлерт, также оставивший запись разговора с Александром I (об этом источнике рассказывалось в предисловии к книге), был крупным теоретиком-богословом. На основании таких источников происходит постановка вопроса об «обращении Александра I к вере» – то есть о некоем одномоментном мистическом событии, которое привело императора к постижению сути христианской религии и искреннему, личному присоединению к Церкви (в теологическом смысле этому хорошо соответствует латинский термин conversio[344]).
В роли такого события епископ Эйлерт, который однозначно признает теорию «обращения», называет пожар Москвы, навсегда изменивший отношение Александра I к Богу. Такая оценка присутствует и в других мемуарах, и к ней присоединяются историки. Между тем существует и иная, более естественная возможность, лишенная налета мистики: события 1812 года действительно должны были привести к обогащению религиозной жизни императора, но постепенно, в силу тех духовных потребностей, которые он уже испытывал. Прямые подтверждения тому находятся в сохранившихся письмах самого Александра I от января – февраля 1813 года, где он делится своим религиозным опытом с людьми, с которыми и раньше мог разговаривать на эти темы. Так, 25 января он пишет в Петербург члену Государственного совета обер-гофмейстеру Родиону Александровичу Кошелеву:
Вера моя искренняя и пылкая. Она укрепляется ежедневно и дает мне вкусить радости, о которых раньше я совершенно не знал. Но не думайте, что она происходит из недавних времен: уже несколько лет, как я искал этот путь. Чтение Священного Писания, которое прежде я знал лишь очень поверхностно, принесло мне благо, которое трудно выразить словами. И я сожалею кое о чем
