Рождественская песнь. Кроличьи истории - Джо Сатфин
Хлопок раскатом грома прокатился по всей квартире. Казалось, что каждая комната наверху и каждая бочка в погребе виноторговца внизу откликнулись собственным эхом. Скрудж был не из тех, кто пугается эха. Он запер дверь, пересек прихожую, поднялся по лестнице – кстати, очень медленно – и по дороге зажег свечу.
Можно смутно представить себе добрую старую лестницу, по которой легко проедет шестерка лошадей; по этой лестнице мог запросто проехать даже катафалк, причем без всякого труда. Она была весьма широкой и просторной, и, видимо, именно поэтому Скруджу показалось, что перед ним во мраке едет погребальная карета. Полдесятка газовых фонарей, горевших на улице, не слишком ярко освещали прихожую, так что вы можете себе представить, что в свете единственной свечи Скруджа там было довольно темно. Скрудж зашагал наверх, его темнота совсем не смущала. Она ему доставалась бесплатно, и Скруджу это нравилось. Прежде чем запереть тяжелую дверь своей спальни, он прошел по комнатам проверить, все ли в порядке. Сделать это его заставила мысль об изменившемся дверном кольце.
Гостиная, спальня, кладовая. Все в порядке. Никто не прячется ни под столом, ни под диваном; в камине неяркое пламя, миска и ложка наготове, на жаровне в камине кастрюлька с жидкой овсянкой (Скрудж ел ее, когда был простужен). Никто не прячется под кроватью, в шкафу, никто не залез в его халат, как-то подозрительно висевший у стены. В кладовой все как всегда. Старая каминная решетка, старые башмаки, две рыбные корзины, трехногий умывальник и кочерга.
Удовлетворившись, Скрудж закрыл дверь спальни и заперся изнутри, причем заперся на два оборота, чего обычно не делал. Обезопасив себя от любых неожиданностей, он снял галстук, надел халат, домашние туфли и ночной колпак, а потом устроился у камина с миской овсянки.
Огонек в камине был совсем слабый, не способный согреть в такую студеную ночь. Скруджу пришлось сесть совсем близко и нагнуться пониже – только тогда от жалкой кучки угля стало до него долетать хоть какое-то тепло. Камин был старинный, давным-давно построенный каким-то купцом и выложенный причудливой плиткой с иллюстрациями к Писанию. Были тут Каины и Авели, дочери фараона, крылатые посланники, спускающиеся с небес на облаках, подобных пуховым перинам, Авраамы, апостолы, отплывающие в море на утлых суденышках, сотни самых разных фигур, чтобы занять мысли Скруджа. Но тут вдруг лицо Марли, умершего семь лет назад, явилось перед ним жезлом древнего пророка и заслонило все остальное. Если бы изначально плитка была нераскрашенной и если бы ее можно было разрисовать разрозненными мыслями Скруджа, на каждой появилась бы голова старого Марли.
– Вздор! – отрубил Скрудж и принялся мерить комнату шагами.
Пройдя несколько раз из угла в угол, он снова сел. Откинулся на подголовник кресла, и тут взгляд его вдруг упал на колокольчик, давно не использовавшийся колокольчик, который висел в комнате и за некой уже позабытой надобностью был связан с каморкой на самом верхнем этаже дома. Скрудж смотрел на него с изумлением и странным необъяснимым страхом – и тут, прямо у него на глазах, колокольчик вдруг закачался. Сперва слегка и почти беззвучно, потом зазвонил в полный голос, и ему принялись вторить все остальные колокольчики в доме.
Продолжалось это полминуты, может, минуту, но показалось, что час. Колокольчики умолкли, как и зазвонили, одновременно. После чего где-то далеко внизу раздалось лязганье, как будто кто-то волок тяжелую цепь по бочкам в винном погребе. Скрудж внезапно вспомнил: он слышал, что если в доме завелся призрак, он постоянно таскает за собой цепь.
Тут дверь погреба распахнулась с оглушительным хлопком, после чего до Скруджа долетел еще более громкий звук, сперва снизу, потом с лестницы, а потом из-под самой его двери.
– Все равно вздор! – объявил Скрудж. – Я в это не верю.
Тем не менее он сильно побледнел, когда «это» просочилось сквозь тяжелую дверь и вступило в комнату. При его появлении огонек в камине вспыхнул ярче, будто бы вскрикнув: «Я знаю, кто пришел! Призрак Марли!» После чего он потух окончательно.
То самое знакомое лицо. Марли в обычном сюртуке и жилете, которые теперь щетинились от сухих листьев, как щетинился и мех у него на голове. Цепь была обмотана вокруг пояса. Она была длинной и волочилась сзади точно хвост, а состояла (Скрудж вгляделся в нее внимательно) из ключей, сейфов, замков, бухгалтерских книг, чековых книжек и тяжелых, окованных железом кошельков. Тело Марли при этом было прозрачным, и Скруджу было видно сквозь жилет две пуговицы на хлястике сюртука.
Скрудж раньше часто слышал, что Марли – пустое место, но никогда в это не верил.
Собственно, не верил и сейчас. Он смотрел и смотрел на призрака, видел, что тот действительно стоит перед ним, чувствовал на себе леденящий взгляд его холодных мертвых глаз, различал фактуру платка, обмотанного у него вокруг головы и завязанного под подбородком – раньше он у Марли такого не видел, – но все не мог поверить в происходившее и гнал видение прочь.
– Ну-ну, – произнес наконец Скрудж, как всегда холодно и язвительно. – И чего тебе от меня надо?
– Очень многое! – То был, вне всякого сомнения, голос Марли.
– Ты кто такой?
– Лучше спроси, кем я был.
– Кем ты был? – повысил голос Скрудж. – Больно уж ты дотошный для призрачного существа.
Скрудж хотел сказать «вещества», но решил, что «существо» будет вежливее.
– При жизни я был твоим партнером, Джейкобом Марли.
– А ты можешь… можешь присесть? – поинтересовался Скрудж, глядя на Марли с сомнением.
– Могу.
– Тогда давай.
Вопрос этот Скрудж задал потому, что не знал, в состоянии ли настолько прозрачный призрак опуститься на стул; он сознавал, что если нет, придется вдаваться во всякие неловкие объяснения. Впрочем, Призрак все-таки уселся по другую сторону от камина, где всегда сиживал и раньше.
– Ты в меня не веришь, – заметил Призрак.
– Не верю, – подтвердил Скрудж.
– В каких ты нуждаешься доказательствах моей реальности, помимо тех, которыми тебя снабдили твои чувства?
– Не знаю, – сознался Скрудж.
– Почему ты не доверяешь собственным чувствам?
