Вианн - Джоанн Харрис

Моему маленькому Эдмону три месяца; говорят, он размером со сливу. У него формируются ногти и мочки ушей. На ночь заваривай валериану, чтобы спокойно спать и не болеть. И привыкай называть его по имени. Дать имя – значит заявить свои права.

Моему маленькому Эдмону четыре месяца. Луи говорит, нужно сделать УЗИ, чтобы проверить, все ли с ним в порядке. Он боится: он не знает, как мы справимся с больным ребенком. Но Эдмон уже само совершенство. Уже чудо. Как бы я хотела, чтобы Луи думал так же! Как бы я хотела, чтобы он позволил себе любить нашего ребенка, не страшась его потерять.

Я ясно слышу ее голос в этих дневниковых записях. Отчетливее, чем в ее рецептах, хотя в них я услышала его впервые. Но в рецептах Марго звучат голоса всех ее родных: в потофё бабушки, в яблочном турновере матери, в вишневой о-де-ви прабабушки из вишен с собственного дерева. А для Эдмона – особое блюдо: сливовый пирог наподобие клафути с арманьяком и корицей. «Рецепты как дети», – сказала я в тот день, когда приготовила буйабес. Довольно неожиданное суждение для девушки, которая умела разве что заваривать лапшу в чайниках безликих отелей, готовить суп из пакетиков и смешивать заправки для салата. И все же я это понимала. Возможно, потому что понимала ее. Рецепты продолжают жить, даже когда нас больше нет. И голос Марго – сперва через кулинарную книгу, а теперь и через детский альбом – звучит громко, тепло, ободрительно и полон надежды.

Минуло уже пять месяцев, и мой маленький Эдмон может слышать мой голос. Мне нравится читать ему стихи и петь колыбельные по ночам, чтобы он не заблудился в темноте. На этот раз я уверена. Я знаю, что он придет. Мой Эдмон сильный. Он найдет меня.

Она ничуть не сомневалась, что у нее родится мальчик. Точно так же, как я знаю, что Анук – девочка; я знала это с самого начала, когда она была еще семечком. Поэтому она дала ему имя так рано? «Дать имя – значит заявить свои права». Моя мать могла бы сказать нечто в этом роде, пока мы переезжали из страны в страну, меняя имена как одежду, в зависимости от обстоятельств. Но чем это было для Марго? Демонстрацией неповиновения? Молитвой? А может, криком в лицо Господу, который отобрал у нее столько детей? Тот список имен в кулинарной книге… Другим она тоже дала имена? Или только Эдмона по-настоящему назвала своим? И почему женщина с Рю-дю-Панье хранила этот альбом столько лет, хотя он явно должен был принадлежать Луи?

Луи по-прежнему отказывается называть его по имени. Он считает, что давать имя ребенку заранее – дурная примета. «Вдруг он умрет? – говорит он. – Или, еще хуже, родится с генетическим дефектом». Такое не редкость у женщин моего возраста. «Дать ему имя значит заявить свои права», – возражаю я, но Луи не понимает. От страха за меня он злится. Он почти перестал со мной разговаривать. Но для любви нужны трое. С ребенком наша семья станет полной. Без него я всегда буду чувствовать пустоту внутри.

Ближе к концу ее почерк становится более размашистым и небрежным. Я чувствую ее нетерпение, ее усталость; я понимаю ее беспокойство.

Всего два месяца осталось. Мой маленький Эдмон уже почти размером с дыню. И он голоден; я чувствую, что он мечтает оказаться у меня на кухне. Зажги в сумерках желтую свечу и рассыпь соль у порога. Помолись Доброй Матери в ее ипостаси Ишкакао: подожги древесину кедра и драконову кровь, чтобы отвести глаза Человеку Без Тени.

И наконец, на последней странице, такими неровными буквами, что я едва их разобрала, она написала:

Мой милый Эдмон! Я люблю тебя больше, чем можно выразить словами. Позаботься о своем отце. Он хороший человек, но упрямый. Он никогда не верил, что одной любовью можно чего-то достичь. Эдмон, докажи ему, что это не так. Люби его за нас обоих, когда меня не станет. Хотя на самом деле я всегда буду рядом, пока ты ходишь по земле. Мой Эдмон, я оставляю этот альбом у подруги, которая поможет тебе. Надеюсь, когда-нибудь мы прочитаем его вместе. Но если нет, запомни вот что: ты всегда был лучшей частью меня.

Твоя любящая мать,

Маргарита

Это последняя страница альбома. Но к внутренней стороне обложки прикреплен листок бумаги; на этот раз на нем аккуратный чернильный отпечаток стопы. Ужасно крошечный; даже меньше, чем пинетки, которые я купила у женщины с Рю-дю-Панье, совершенный в каждой детали, вплоть до миниатюрных пальчиков. Под ним кто-то написал: «Эдмон Лоик Бьен-Эме Мартен. 13 октября 1973 года».

15

23 сентября 1993 года

Его зовут Эдмон. Найди его, Вианн. Но искать больше нечего. Не было ни крещения, ни похорон. Только отпечаток стопы на карточке, свидетельство того, что он существовал. Видимо, этого она хотела от меня. Чтобы я увидела его и поняла. Эдмон Лоик Бьен-Эме Мартен. Сейчас ему было бы столько же лет, сколько мне.

Прошлой ночью я опять разложила карты. Они сказали, что пора уходить. Ничего хорошего из этого не выйдет. Ребенок Марго вне моей досягаемости. Но у меня еще есть ее рецепты, и мой долг перед ней – передать их дальше, забрать с собой в мир. Я заработала достаточно, чтобы начать, чтобы сделать первый шаг на своем пути. Возможно, я найду небольшое кафе в той деревне на Баизе. Или открою собственное заведение, где буду подавать кофе и блюдо дня. Это станет наследством Марго, которая столько мне поведала о магии повседневности. И может, Луи придется по душе, что его память о жене будет жить в сотне приятных мелочей; в сахарной корочке крем-брюле; в уютном тепле клафути. У Луи рецепты Марго стали монументом, застывшим в неизбывном горе. У меня они будут развиваться, будут жить, помогать людям забыть о своих тревогах. Перемены – это жизнь, а жизнь прекрасна, сколько бы боли она ни несла.

И конечно, кое-что уже изменилось с тех пор, как я начала работать в бистро. Шоколадная приправа Ги не единственный новый ингредиент в рецептах Марго. Мамины чары отлично подошли для магии другого рода: небольшой знак в воздухе на удачу, еле слышное слово, чтобы утешить. Еда должна помогать обрести душевный покой; и здесь немало душ нуждаются в покое. Злость Эмиля; горе Луи; одиночество завсегдатаев, которые приходят в кафе ради общества. Еда это не лечит; но приносит