Колодец Смерти - Данжан Селин

— Майор Комон, слушаю.

— Добрый вечер, мадам. Это Ромен Дюкуинг, брат Валерианы. Извините, я не мог позвонить вам раньше.

— Ничего страшного, — успокоила его Луиза. — Спасибо, что отозвались на мою просьбу.

— Мне только что звонила моя мать. С рассказом о вашем визите.

Луиза почувствовала в тоне собеседника едва заметный упрек.

Продолжение убедило ее в этом окончательно.

— Послушайте, я не знаю, почему вы считаете целесообразным допрашивать мою мать, — продолжил он неодобрительно, — но ваш визит очень ее встревожил… Она — дама уже в летах и живет одна. Ваши вопросы разбередили старые раны, не говоря уже о вызванном беспокойстве! Скажу откровенно: это ограбление не требовало…

— Речь идет о покушении на убийство, — перебила его следователь, раздраженная морализаторским тоном Дюкуинга-сына.

Последовало долгое молчание, и Луиза решила сменить гнев на милость.

— Я предпочла кое о чем умолчать при разговоре с вашей матерью, именно для того, чтобы не слишком ее напугать… На самом деле ваша сестра стала жертвой крайне жестокого покушения, она была на волосок от смерти…

— Она… В каком она сейчас состоянии?

У Ромена Дюкуинга изменился голос, когда он осознал масштаб случившегося.

— Не беспокойтесь. Ваша сестра отделалась несколькими швами на предплечье.

— Но вы сказали, что нападение было очень жестоким.

И тогда Луиза рассказала все, придерживаясь фактов. Ведь если бы его сестра умерла, от него не стали бы ничего скрывать, ведь правда? Более того, следователь сама хотела получить от него информацию.

Когда она закончила, брат пробормотал:

— Боже мой! Это же безумие… Простите. Как я мог упрекать вас…

— Забудем об этом. А теперь мне необходимо с вашей помощью кое-что прояснить.

— Я готов. Что вы хотите знать?

— Надпись, о которой я вам рассказала, «НЧС/1», она вам о чем-нибудь говорит?

— Нет, честно говоря, я не представляю, что это может быть… Но я подумаю, — добавил он искренне.

— А вообще, что вы можете мне сказать о вашей сестре? Ее круг общения? Образ жизни? Короче говоря, все, что поможет нам составить о ней мнение.

Мужчина глубоко вздохнул, словно не зная, с чего начать. Наконец он произнес:

— Валериана — человек особенный. Мы о ней ничего не знаем. Она никогда не говорит о своих желаниях, вкусах, планах. Даже непонятно, есть ли они у нее, — добавил он, словно думая вслух. — Уже ребенком она отличалось замкнутым характером и держалась особняком. Но с возрастом в ее замкнутости появилось что-то трагическое. Валериана стала очень молчаливой.

— Ваша мать употребила слово «депрессивная», — уточнила Луиза.

— А как еще описать характер вашего ребенка, если он пытается покончить с собой? — устало ответил он.

Луиза поняла, что Мари-Клер Дюкуинг предпочла умолчать о попытке самоубийства своей дочери. Она сравнила ее с кладбищем, прошлась по ее «готической» внешности, вспомнила об отказе обратиться к психиатру, но не смогла назвать событие, которое могло оказаться травмирующим.

— Ваша мать мне ничего не сказала об этом. Когда это произошло?

— Когда у нее начались занятия по медицине. Если не ошибаюсь, на первом или втором году.

— Валериана рассказывала о причинах, которые подтолкнули ее к такой крайности?

— Во всяком случае, не мне. Я слышал несколько раз, как отец ссылался на переутомление в сложный для нее период перехода во взрослую жизнь.

— Похоже, вы не очень-то этому верите…

— Это правда, — признался он нехотя. — Если быть до конца честным, я всегда думал, что Валериана страдает чем-то другим, более серьезным заболеванием.

— То есть?

— В общем, — вздохнул он, — Марианна, моя жена, работает школьным психологом. Мы женаты уже десять лет, и за это время она могла… как сказать…

— Составить себе представление о вашей сестре?

— Вот именно. Тем более у Марианны было достаточно времени, чтобы понаблюдать за отношениями внутри нашей семьи. По ее словам, у Валерианы все признаки расстройства привязанности в раннем детстве.

— Объясните.

Мужчина снова вздохнул.

— Мама… она не плохая мать, как это может показаться, но очень увлечена политикой. Она была парламентским атташе, вы знали об этом?

— Да.

— Этот пост она заняла, когда Валериане только исполнилось шесть месяцев. Я — другое дело, мне уже было четыре года. Я довольно хорошо помню этот период, который длился пять лет: моя мать всегда отсутствовала, неся где-то свою ответственную службу. Я часто говорил с ней по телефону, и она присоединялась к нам в некоторые уик-энды. Но это совсем не то, что мать, которая постоянно дома, понимаете?

— Конечно.

— Словом, несмотря на все усилия быть матерью, она нечасто ею была в течение пяти лет работы в качестве атташе.

— А вашей сестре, тогда еще очень маленькой, в отсутствие матери как-то приходилось расти самой?

— Да… За пять лет на наших глазах в доме сменились пять помощниц по хозяйству… В таких условиях трудно привязаться к человеку. Папа и сам присутствовал лишь время от времени. Он, конечно, старался как мог, но работа в офисе отнимала много времени.

— Понимаю.

— В общем, по словам моей жены, у Валерианы не было стабильной опорной фигуры, которая должна создавать чувство защищенности, необходимое ребенку. Поэтому она взрослела, никому не доверяя, избегая эмоциональной близости… Впрочем, как только появилась возможность, она сбежала! Предпочтя интернат родному дому.

— Вы имеете в виду тот год, когда она училась в лицее Богоматери Всех Скорбящих?

— Не только! Когда Валериана вернулась в Артиглув, она попросила, чтобы ее отдали в лицей-интернат Жака-Моно в По. Хотя лицей находился почти рядом с домом.

— Окей. А вам известно, почему Валериана не осталась в Андае?

Роман Дюкуинг долго не отвечал. Наконец он сказал:

— По правде сказать, понятия не имею. Я только помню, что в тот период она начала сильно меняться. У нее появился новый имидж: черный макияж, черные волосы, черная одежда. Она и прежде не отличалась общительностью, а тут вообще замкнулась в себе и выглядела очень печальной. Мрачное было зрелище.

— Постарайтесь вспомнить: не могло ли какое-нибудь событие спровоцировать это изменение? Несчастная любовь, смерть любимого существа, чье-то влияние?

— Мне трудно сказать. Я уехал на учебу в Тулузу. И виделся с Валерианой нечасто, в те редкие выходные, когда приезжал домой. И естественно, я был слишком занят своей собственной жизнью, чтобы по-настоящему интересоваться младшей сестренкой, — виновато признался он.

— Вы сами были еще слишком молоды, — утешила его Луиза. — Нет смысла себя упрекать.

Она замолчала, собираясь с мыслями. Судя по всему, Ромен Дюкуинг мало что мог рассказать о прошлом сестры.

— Возвращаясь к настоящему, что вы знаете об уходе Валерианы из Института судебной медицины в Бордо?

— Я узнал о решении Валерианы, когда в прошлом году мы собрались на ее день рождения в доме у матери. Она сообщила об этом двумя словами между закуской и основным блюдом… Тогда же она спросила меня: «Тебе не помешает, если я перееду в Саруй?» Этот дом — наше общее наследство, — уточнил он. — И поскольку все смотрели на нее, ничего не понимая, она прибавила: «Я уволилась из Института и решила уехать из Бордо, чтобы отдохнуть и сменить обстановку».

— Понятно. А оглядываясь назад, у вас есть какое-нибудь объяснение этому уходу? Конфликт? Соперничество? Может быть, проблемы в личной жизни? — допытывалась Луиза.

— Нет-нет, мне ничего об этом неизвестно. Как я вам уже объяснил, Валериана всегда была очень скрытной.

Луиза вздохнула и решила зайти с другого конца:

— А чем, по-вашему, Валериана могла спровоцировать кого-то на гнев или ненависть?

— Спровоцировать на ненависть?

— Я пытаюсь понять, могла ли ненависть быть мотивацией нападавшего, — объяснила она.

Ромен Дюкуинг задумался. После чего ответил виноватым тоном: