Личное дело (СИ) - Никонов Андрей

Молодой человек очнулся в большой комнате, освещаемой калильной керосиновой лампой, подвешенной к потолку. Вторая лампа, с обычным фитилём, стояла на столе, где лежали газета, его бритва и отмычка. К столу придвинули два стула, на одном сложили одежду Травина, другой был накрыт полотенцем. Вместо окон висели два плаката, на первом довольный жизнью рабочий в каске и с молотком призывал брать облигации индустриального займа, на втором — синекожий брюнет, прикрывший наготу кузнечным фартуком, с мощными плечами и икрами, держал в руках несколько производственных зданий ярко-синего цвета. Надпись гласила — «Товарищ, твой завод — твоя гордость!». Грязный пол покрывали бурые потёки, окурки и ветошь сгребли в одну аккуратную кучку возле двери, обшитой железными полосами. Потолок зарос плесенью, отслоившаяся краска висела хлопьями, грозя отвалиться совсем, пахло сыростью, потом и несвежим бельём. В дальнем углу стоял жестяной бак для воды, с приставленной к нему приступкой.

Пленника раздели до исподнего и примотали к креслу с деревянными подлокотниками, верёвок и узлов не пожалели, вокруг шеи пропустили петлю, которая при движении головой затягивалась. Теперь Травин сам оказался в положении Ляписа, которого он не так давно привязал точно так же. Отчаянно хотелось пить, горло было настолько сухим, что воздух, проходя через него, склеивал стенки гортани. Молодой человек пошевелился, напрягая мышцы, чтобы верёвка не затянулась до конца, покачался взад-вперёд. Кресло сделали на совесть, оно даже не скрипнуло, но Сергей продолжал раскачиваться, останавливаясь, чтобы отдышаться. Сто с лишним килограммов веса и динамическая нагрузка при должном старании могли доломать любую мебель, разве что кроме каменной, и где-то через две или три сотни покачиваний молодой человек почувствовал, что кресло потихоньку поддаётся. Оно ещё не готово было развалиться, но клей поддался, треснул, шканты сдвинулись на доли миллиметра, а в местах прилегания деталей появились едва заметные зазоры. К тому же, кресло не было рассчитано на его рост, и если спинка кое-как по высоте подходила, то колени сгибались под острым углом. Ноги привязали только за щиколотки. Если бы не стальные штыри, которыми мебель приколотили к полу, Сергей мог бы уже подобраться к столу.

Он оставил попытки высвободиться, стоило двери шелохнуться, но глаза закрывать не стал. В комнату вошёл кореец, только не Ким, а парень чуть постарше, и с другой причёской, но с такой же наколкой на шее. Его Травин видел один раз, в национальном клубе-борделе.

— Живёхонек, — обрадовался кореец, — вы, товарищ, очень крепкой башкой обладаете, я уж думал, не убил ли, ан нет. Сейчас позову доктора, скажу, что пациент готов.

Азиат исчез на минуту, и вернулся в комнату в сопровождении Хвана. Из толстяка, казалось, выпустили воздух, живот слегка опал, свесившись почти до колен, лицо осунулось, и с него исчезло благодушие. Сейчас доктор выглядел жалко, он нервно вздрагивал от каждого движения корейца, при виде Травина вздохнул, поставил саквояж и принялся выкладывать прямо на грязный пол склянки и жестяные коробки.

— Так дело не пойдёт, а ну, погоди-ка, любезный, — кореец снова исчез, и вернулся с табуретом, — сюда клади, да смотри, без глупостей.

Хван сгрёб разложенные на полу вещи, кое-как уместил на табурете, посмотрел на азиата.

— Трамвая ждёшь? — тот осклабился, — делай что велено.

Доктор снова вздохнул, потрогал правую руку Сергея, потом левую, вытащил из жестянки шприц, наполнил его из пузырька чем-то бледно-жёлтым.

— Слишком большая доза, может не выдержать, — сказал он.

— Помрёт, мы тебе голову отрежем, — пообещал азиат, — живым нужен, но чтобы болтал без умолку. Он живой — ты живой, он покойник, значит, и ты покойник. Или передумал? А то я и сам могу, ты тогда без надобности.

Хван выпустил из шприца тонкую струйку, оставив половину, с жалостью посмотрел на Травина.

— Это не больно, — зачем-то сказал он, — раствор подействует через двадцать минут, может тошнить, голова закружится.

Кореец лениво подошёл, что есть силы ударил ногой Хвана в живот, доктор свалился прямо в центр грязно-бурого пятна, судорожно пытаясь вдохнуть, и чуть было не уколол себя.

— Идиот, ты ему ещё справку выпиши для домоуправления, — зло сказал азиат, — будешь тянуть, пеняй на себя.

Врач тяжело поднялся на колени, на трясущихся ногах подобрался к Травину.

— Игла, — сказал тот.

— Что?

— Игла грязная, поменяй.

Азиат расхохотался.

— Ты погляди, ему помирать, а он грязи боится.

— Так что сделать? — Хван смотрел то на мучителя, то на пленника.

— Ну раз просит, поменяй, да поживее.

Доктор сменил иглу, руки у него ходили ходуном.

— Эй, — Сергей решил снова подать голос, — он же в вену не попадёт, давай лучше ты.

Кореец вздохнул, вырвал из руки Хвана шприц, ловко ввёл иглу, надавил на поршень. По венам словно огонь пробежал, Травин прикрыл глаза, и застонал.

— Ну всё, — азиат сбросил с табурета жестянки, поставил его рядом с креслом, за шкирку усадил доктора, — следи, чтобы до кондиции дошёл.

Сам он развалился на стуле возле керосиновой лампы, раскрыл газету и принялся читать. Хван дотронулся до запястья Сергея, щупая пульс.

— Вас убьют, — очень тихо сказал он.

— Хромой мёртв? — так же тихо спросил Травин.

— Не знаю. Наверное. Вчера вечером был жив.

— Какой сейчас день?

— Воскресенье, второй час.

— Где мы?

— А ну хватит болтать, — кореец поднялся со стула, вытащил из чехла на поясе нож, — ты, пузан, ещё слово скажешь, язык отрежу. А ты, здоровяк, пока помолчи, наговоришься ещё.

Они просидели молча минут десять, Хван шумно дышал, сложив руки на коленях и шевеля губами, Сергей полуприкрыл глаза, а азиат, казалось, увлечённо читал. В комнату заглянул ещё один кореец, на этот раз Ким.

— Готов?

— Эй, жирдяй, он готов?

Доктор пощупал ещё раз пульс, оттянул Травину веко, удивлённо посмотрел, проверил второй глаз. Сергей еле заметно кивнул, прикрывая веки.

— Почти, ещё минута.

— Начнём. Иль-нам, он почти готов.

— Понял, — Ким скрылся за дверью.

Азиат тем временем забрался на стул, снял лампу с потолка, поставил на табурет, согнав с него доктора, приспособил отражатель, и направил в лицо Сергею. Теперь Травин не видел почти ничего, кроме пучка яркого света и неясных силуэтов вне его. Голова разболелась ещё сильнее, вены на шее напряглись, лицо покраснело.

— Ну что, Пузырькин, клиент созрел?

Сергей не увидел, как Хван кивнул. В комнату вошли двое, Ким и ещё один человек, азиаты остались стоять, а третий, видимо главный в этой компании, придвинул стул поближе, к самой лампе, и с интересом смотрел на Травина.

— Гражданин, вы как, в порядке? — спросил он.

— Гляди, улыбается, — Ким подошёл ближе, схватил Сергея за волосы, потянул голову вверх, — вроде дошёл до кондиции. Может, мы его по старинке, как в войну?

— Успеется ещё. Так что вы делаете во Владивостоке, гражданин Травин?

Травину показалось, что он уже слышал этот голос не так давно, с каждой фразой эта уверенность то крепла, то ослабевала. Молодой человек не знал, сколько длился допрос, но никак не меньше двадцати минут. Сергей сбивчиво рассказал, как приехал в город в понедельник из Хабаровска на новое место работы в «Совкино», как забрался в квартиру, где нашёл трупы, а потом выследил Ляписа. Незнакомца интересовало почти то же самое, что и Неймана, только, похоже, он заранее знал ответы, и спрашивал скорее для подтверждения. Знал он, что Травин выдавал себя за Бентыша, и Ляписа допрашивал, и что у Сергея есть записная книжка Петрова. Говорил Травин сбивчиво, часто прерываясь и закрывая глаза, словно пытаясь уснуть, Ким бил его по голове, заставлял очнуться. Молодой человек от боли дёргал головой, и чуть себя не задушил, так что Киму пришлось ослабить верёвку на шее.

— Так значит, пакет из Москвы ты уничтожил? — уточнил незнакомец.