Прекрасные украденные куклы. Книга 2 - Кристи Уэбстер
Судьба — непостоянная стерва, она крутит нами, как хочет. Но карма... карма — это тёмная, терпеливая ткачиха. Она плетёт свою сеть медленно, неумолимо. Его нож может быть до сих пор воткнут мне в спину, а моё молчание — казаться слабостью. Но это тишина перед грозой. Я только начинаю отсчёт. Я только разжимаю кулак, чтобы взять в руку месть. И пока холодное дуло моего пистолета не упрётся в висок, из которого рождались эти ложь и попустительство, пока его вина не будет смыта не чернилами протокола, а его же собственной, алой рекой — я не обрету покоя.
Живот сводит спазмом, будто там скрутили в узел все эти мысли. Я глотаю воздух, заставляю мышцы пресса напрячься, сдержать бурю внутри.
«Ты в порядке?» — голос Диллона, приглушённый, как сквозь толщу воды, доносится с водительского места.
Я киваю, едва заметно. Сегодня — не про мою боль. Сегодня — про Бо. Последний долг. Тихий и горький.
Похороны. Они должны получить всё моё внимание, всю мою печаль, всю мою вину. Бенни исчез, растворился, как дым. Он может прятаться годами — мы это знаем. Но теперь он без своего щита, без отцовского прикрытия. Два зверя в бегах, загнанные в угол, рано или поздно сделают ошибку. Они устанут. И тогда мы с Диллоном будем там. Чтобы покончить с этим. Навсегда.
Не может быть движения вперёд. Не может быть покоя. Не может быть вздоха без этой отравляющей мысли, пока тот, кто отбрасывает тень на каждый мой день, не будет стёрт с лица земли. Для такого безумия, как его, есть только одно лекарство. И рецепт на нём выписан смертью.
«Ты готова?» — Диллон берёт мою руку. Его прикосновение — якорь в этом плывущем мире. Он открывает дверь, мягко выводит меня из металлической скорлупы машины.
Каблуки вязнут в мягкой, влажной траве кладбища. Мы стоим, и слова пастора, слова друзей Бо — обтекают меня, как течение вокруг камня. Всё просто. И мило. Каким был он. Я разрушила его жизнь. Я стала гирей, которая утянула его на дно. Его мать не поскупилась на прощание — цветы, дорогой гроб, всё, что может смягчить невыносимое. Больно смотреть, как она, эта хрупкая женщина, разрывается от рыданий у полированного дерева. Я хотела бы подойти, обнять, сказать что-то. Но что? Какие слова могут просочиться сквозь такую боль? Да и какое право у меня, виновника, предлагать утешение? Он гниёт в этой яме из-за любви ко мне.
Если бы не твёрдая рука Диллона под локтем, я бы, наверное, рассыпалась. Рассыпалась в прах, который разнесёт этот ветер. Ненависть к себе — не пламя, она тише. Она как кислота, которая медленно разъедает изнутри, оставляя после себя только пустые, прожжённые полости.
Раны, которые не видны под одеждой, живут своей жизнью. Они не заживают. Они — как личинки под кожей. Шевелятся. Зарываются глубже. Ползут по костям, отравляя сам мозг. Можно ли когда-нибудь по-настоящему оправиться от падения в такую бездну? Или ты навсегда остаёшься её заложником, даже стоя под солнцем?
Прохладный ветер поднимает с земли опавшие, жёлто-коричневые листья, кружит их в немом танце у моих ног. Он приносит запах — смесь влажной земли и удушающей сладости сотен цветов, принесённых в память о Бо. Аромат смерти и красоты, смешанные воедино.
Он заслуживал большего. Большего, чем могла дать я. Но я могу воздать ему одну вещь — справедливость. Бенни заплатит. Не тюрьмой. Жизнью. А Мэйси... Мэйси отправится туда, откуда нет возврата. Диллон нашёл место — «Голубая вода». Узилище для тех, чей разлом не лечится. Его друг, детектив Блейк, прошёл этот путь. Это будет жестоко. Но это милосерднее, чем пуля. Одно дело — знать, что сестры больше нет, что её съело чудовище. И совсем другое — стать тем, кто нажмёт на курок, глядя в глаза, в которых ещё мелькают отблески той девочки с блошиного рынка. Я не смогу. Даже если бы она, не моргнув, перерезала мне горло.
В памяти всплывает образ: маленькая девочка в простом платьице, кружащаяся от смеха, просящая куклу. Потом образ трескается, расползается, и на его месте — кукла с пустыми глазами, скачущая на груди Бо, её пальцы в его крови. Нет. Мы не можем позволить им причинить ещё кому-то боль. Даже если «их» теперь — это призрак моей сестры в теле монстра. Заключение — это тоже форма смерти. Медленная. Без возможности навредить другим. Возможно, это единственная милость, которую я могу ей даровать. И единственная защита, которую могу обеспечить миру от неё.
Я смотрю на дом человека, который годами водил всех нас за нос, и ощущаю, как по жилам медленно разливается нечто горькое и жгучее. Боль? Да, но не только. Это холодное, ядовитое осознание. Впитываю детали: аккуратный газон, качели на лужайке. Такой же набор стоял у дома Бенни. Этот кусок дерьма просто переехал и начал всё заново, оставив после себя своего испорченного отпрыска — своё же творение, свою первую, сломленную жену — чтобы та мучилась и умирала, а он тем временем выстраивал здесь, в этом приличном районе, видимость нормальности. Он оставил своё зло на произвол судьбы, чтобы оно росло и заражало других, а сам устроил тут матрешку из лжи.
Ублюдок.
Ярость внутри меня иногда настолько всепоглощающая, что хочется разверзнуть глотку и выкричать её в тишину этого сонного переулка, чтобы стёкла в его окнах задрожали.
«Ты уверена, что хочешь это делать?» — Диллон вырывает меня из плена мыслей. Я вздрагиваю. Его взгляд прикован ко мне. Чёрный костюм, свежевыбритое лицо — он выглядит… по-другому. Острее. Моложе. Даже отросшие волосы, беспорядочно зачёсанные наверх, кажутся сейчас не небрежностью, а дерзким выбором. В нём проступило что-то игривое, давно забытое.
Я скучаю по его прикосновениям. По тому, как он любил меня. Мы ещё не переступили эту черту снова. Каждый раз, когда я думаю, что он вот-вот сделает шаг, он отступает. А я… я всё ещё слишком хрупка изнутри, чтобы сделать этот шаг первой. Мне отчаянно хочется соединиться с ним. Стереть Бенни со своего тела раз и
