Прекрасные украденные куклы. Книга 2 - Кристи Уэбстер
Я рывком вываливаюсь из неё, отшвыриваю в сторону. Она падает на пол с глухим стуком.
Заправляя свой окровавленный, мягкий, отвратительный член обратно в штаны, я слышу звук. Тихий, потом нарастающий. Смех. Маниакальный, пузырящийся смех. Он разрывает последние остатки иллюзии. Разрушает хрупкий мир, в котором подо мной была не она.
«Я люблю тебя, Бенджамин», — хрипит она сквозь смех.
Я тебя ненавижу. Я себя ненавижу. Я ненавижу её за то, что довела меня до этого. И в этот миг, слушая этот идиотский смех, я хочу ненавидеть её сестру. За то, что бросила. За то, что довела нас всех до этого скотского состояния.
Я бью себя по виску. Раз. Ещё. Пытаюсь выбить из головы картинки, звуки, ощущения. Ты извращенец, Бенни. Желудок сводит судорогой, горло сжимается. Сейчас вырвет. О, Боже, что я наделал?
«Бенджамин и я сидим на дереве…» — её голос поёт, тонкий и пронзительный в темноте. «…Ц-Е-Л-У-Е-М-С-Я!»
Ярость. Белая, всепоглощающая, стирающая всё. Я хватаю её за горло, поднимаю с пола. Лунный свет из дыры в крыше падает прямо на её лицо. На эти безумные, сияющие глаза, на ухмылку, полную торжествующего безумия. Никакой сестры. Только это. Только уродство. Только она.
«Я не извращенец», — шиплю я, и всё тело трясёт от неконтролируемой дрожи. «Я. Не. Извращенец».
Убить её. Разрезать на куски и отправить по почте моей грязной куколке. Достойное наказание для них обеих. Но пальцы не сжимаются до конца.
Она ухмыляется, и в этой ухмылке читается всё: наше падение, наш грех, наше безумие.
Я сжимаю сильнее. Пока хрипы не стихают. Пока тело не обмякает. Я отпускаю. Она падает, как мешок с костями.
Я смотрю на неё сверху вниз, на это грязное, избитое, живое ещё существо на грязном полу.
«Я не извращенец», — повторяю я шёпотом, но голос срывается.
Ты извращенец, Бенни. Она всего лишь девочка. Больная, как твой отец. Больной, как ты.
Ладонь не помогает. Кулак помогает. Я бью себя по лицу. По голове.
«Я НЕ ИЗВРАЩЕНЕЦ!» — рёв сотрясает стены пустого дома.
Я.
Не.
Извращенец.
Я художник. Я учитель. Я любящий человек. Они просто не понимают. Они не видят красоты в исправлении. В чистоте после наказания. Они… они грязные. Все они. И я должен их очистить. Всех. Начать с начала. Найти её. Исправить. Очистить. И тогда… тогда всё станет на свои места. Тогда я смогу доказать. Доказать всем. И в первую очередь — себе.
Я поворачиваюсь и иду прочь, оставляя её лежать в пыли. Мне нужен план. Новый дом. Новая сцена. И моя куколка. Она вернётся ко мне. Она должна. Потому что без неё… без неё я — просто голос, воющий в пустоте. А я больше, чем это. Я — Бенджамин. И у меня ещё есть работа.
«Он трогал меня».
Её шёпот, тонкий как лезвие бритвы, прорезал затхлый воздух нашей общей спальни. Бетани сидела на своей узкой односпальной кровати, сгорбившись, будто стараясь стать меньше. Я застыл на пороге, и гнев — не пламенный, а ледяной, тяжёлый, как свинец, — мгновенно сковал все мышцы. Каждый сустав казался туго затянутой пружиной.
Папа. Он материализовался из ничего, как зловонный призрак. Просто сидел за нашим обеденным столом, втиснув своё размякшее тело в папин стул, будто не отсутствовал годами, будто не оставил после себя тишину, натянутую, как струна, и мамины ночные всхлипывания из-за тонкой стены.
«Посмотри на себя», — он присвистнул, когда Бетани вошла в комнату в новом платье. Я шил его для неё неделями, кропотливо, сквозь её ёрзанье и мои раздражённые шлепки по ноге, чтобы заставить сидеть смирно. Платье было белым, с мелкой вышивкой по подолу. Чистым. Моим творением.
«Иди сюда, сядь на папино колено», — он заворковал, и мне так захотелось сжать руку в кулак и врезать ему в это самодовольное, обрюзгшее лицо, что пальцы сами впились в ладони до боли.
С нашей последней встречи я вытянулся, стал выше его. Он же, напротив, распух, особенно в области живота, который неприлично выпирал из-под мятой рубашки. Бетани замерла, её глаза — огромные, зелёные, как лесные озёра в нашей старой книге сказок — метнулись от мамы, сидевшей, окаменевшей, к моему лицу.
Папа ударил ладонью по столу. Хлипкая деревяшка заходила ходуном, стаканы звякнули, проливая тёплый лимонад.
Я вздрогнул — всем телом, мелкой, предательской дрожью — и тут же списал это на сквозняк. На холод. На что угодно, только не на след, оставленный в мальчике, который до сих пор прятался где-то глубоко под кожей мужчины, которым я пытался быть.
«Не заставляй папу ждать».
Бетани, как заводная кукла на дрожащих ногах, подошла. Она посмотрела на меня в последний раз — в этом взгляде был немой вопрос, мольба и что-то ещё, чего я тогда не мог расшифровать. Потом он обхватил её за талию — его толстые пальцы впились в тонкую ткань моего платья — и усадил к себе на колени. Я видел, как её тело напряглось, стало деревянным.
Отвратительный извращенец.
Мысль пронеслась чётко и ясно, как надпись на надгробии.
Вскоре он ушёл, хлопнув дверью, после того как попросил у мамы развод, а она, вместо слов, швырнула в него миской с холодным картофельным пюре. Оно оставило жирное белое пятно на его плече. Он даже не обернулся.
«Он ушёл. Больше не вернётся», — сказал я ей позже, стоя в дверном проёме её комнаты. Голос звучал глухо, я пытался в него верить.
Она подняла голову. Слёз не было. Только эта глубокая, ледяная пустота в зелёных глазах.
«Он сказал… сказал, что вернётся в следующие выходные. Хочет прокатить на патрульной машине». Её голос дрожал, но не от страха, а от какого-то странного, заражённого предвкушения. «На заднем сиденье. Потому что я… плохая».
По её щеке скатилась единственная, идеальная слеза. И в моей голове, как проклятый кинематограф, ожили воспоминания: я, маленький, на том самом заднем сиденье его машины. Запах кожи, сигарет и чего-то ещё, сладковато-металлического. Его тяжёлое дыхание за спиной. Тогда я не понимал. Теперь понимал слишком хорошо. Сколько их было? Сколько «плохих» девушек он «прокатил», чтобы преподать им урок?
«Я не хочу… чтобы моё первое… было таким, Бенджамин. Я знаю, что он задумал».
Ненависть к этому человеку, к его тени, которая нависла
