Изменитель - Олег Анатольевич Шишкин

Глава 4

Долг дьяволу

1977 год. Август.

Москва. Арбат, 43

1

Когда в дверь позвонила Кармен, дон Балтасар насторожился. По нервозности звонка он понял: у нее что-то стряслось.

Не дожидаясь отца, она своим ключом открыла дверь, вбежала в гостиную, где сидел родитель, и поцеловала его в лоб.

– Что ты наделала?! – взорвался дон Балтасар. – В лоб целуют только покойников в гробу! Поцелуй еще раз, но в щеку, только так можно отменить этот мерзкий первый жест.

Кармен согласилась, извинилась, тут же разрыдалась, уйдя в душераздирающую исповедь. Ее муж, ее Толик, переживая кризис среднего возраста, совсем распоясался на работе в латиноамериканской секции Иновещания и не держит язык за зубами, говорит все что думает, да еще и пришел пьяный… Эфир прошел, слава богу, так что никто ничего не заметил, но после эфира… После эфира он совсем сошел с ума, сорвал со стены портрет Брежнева, подкрасил ему помадой губы и щеки… Это видел только Лева Сосновский. Видимо, он и сообщил в партком, начальнику отдела кадров и главреду Кике. И вот теперь Толику грозит волчий билет и, как он сам сказал, пинок под зад и выгонят с Пятницкой, 25. Прощай, любимый Радиодом!

–Пусть твой merdito[23] ничего не боится. Мы что-нибудь придумаем, – сказал дон Балтасар.

Дочь он любил, а Толика – нет. И брака этого не хотел. Он хорошо помнил тот день, когда они расписались и новобрачные поднимались на второй этаж. Ах, как он ждал их на пороге квартиры, с открытой дверью, мучимый сентиментальными отцовскими чувствами! Но когда Кармен и зять появились на лестничной клетке не только в компании подвыпивших друзей, а еще и с приглашенным уличным конопатым гармонистом, едва стоявшим на ногах, дон Балтасар сорвался. Он гневно воскликнул: «Que barbarie![24] – и прошипел по-русски: – Твою мать!..»

Да, он любил Сталина, партию, коммунизм, но примириться с русскими порядками был не в силах. И это он считал проклятьем своей жизни – не меньшим проклятьем, чем тайна, что досталась ему от Блэкстона.

Отрадой жизни была его дочь, его сокровище – Кармен. Но она не просто любила Толика, а считала того даже реинкарнацией итальянского аристократа Федерико да Монтефельтро, известного также как граф Урбино, которого изобразил несравненный Пьеро делла Франческа[25].

Еще в детстве она увидела средневековый портрет в календаре, и этот образ, этот профиль, который легко можно назвать благородным, но трудно – красивым, будто приворожил ее до слепого рабства.

С юной поры Кармен видела в романтических снах, как мужественный призрак рыцаря скользит по ее детской комнате, выдвигает свою бронированную клешню с символической розой и протягивает ее в качестве дара. Кармен была уверена, что они встречались в общих снах и общались телепатически.

Бедняжка, она помнила наизусть выспренний текст из гэдээровского календаря: «Кондотьер Федерико да Монтефельтро в давние времена прославился в землях Италии. Его жизнь прошла в славных походах, и многие правители на Апеннинах и в Ломбардии знали Федерико и ценили его доблесть. Рыцарь жезлов защищал Пезаро от притязаний Сигизмунда Пандольфо Малатесты. И, предводительствуя над тремя сотнями рыцарей, нанес противнику столь сокрушительный урон, что принудил его к унизительной контрибуции в 13 тысяч гульденов. Храбрейший и тщеславный Федерико поплатился глазом на одном из турниров и, когда, следуя доброй моде тех времен, решил заказать свой портрет художнику, просил его запечатлеть лишь левую, добрую сторону лица, так как правая была обезображена на поединке. Несравненный Пьеро делла Франческа выполнил пожелание правителя Урбино».

Да, именно на графа Урбино он был похож, несомненно. Только у Толика, в отличие от кондотьера, были оба глаза, хотя его уже начал слепить наследственный диабет и он носил очки. Не желая наблюдать свое неравномерное облысение, Толик усердно брил голову, отчего сходство с итальянским аристократом стало только очевиднее.

Возможно, секрет невероятного внешнего подобия Толика и кондотьера имел отношение к концу яркой жизни Федерико да Монтефельтро, к тому времени, когда рыцарь углубился в тайные науки в замке Урбино, штудировал Теофраста и персидских мистиков, понимая, что космос истощается до повторений.

Да, и Кармен, как дитя, конечно, верила в чудеса и была слепа в своей любви, а кондотьер-Толик оказался истеричен и непредсказуем. Возможно, ему и вправду досталось немного от личности Федерико де Монтефельтро, графа Урбино, воскрешенного в нем именно для этой истории? Сходство-то было потрясающее.

2

Когда-то Толик окончил консерваторию по классу виолончели у самого Ростроповича, но музыкантом не стал, а, влекомый тщеславием и ядовитой желчью, решил посвятить себя музыкальной критике и, в общем-то, преуспел на этом поприще. Врагов у него было пол-Москвы! Плюс половина Большого театра!

Тесть часто подкалывал его:

– Эти балетные гомосеки (в действительности он употреблял испанский эвфемизм «суки каретные») – самое ядовитое племя на земле.

– Плохая собака всегда кусает и всегда побеждает! – вскипал Толик.

– Только мне это не рассказывай, – мрачно хохотал тесть и подмигивал Кармен.

– Папа, Толя хороший. Он еще всем докажет… – убеждала отца Кармен.

– Ну да, конечно! – язвил дон Балтасар и добавлял с сарказмом: – Кому он что докажет? Мне, что ли?

В самом начале карьеры критическая муза не давала Толику достойного заработка, и потому он долго метался между всяческими халтурами, думая, какая это великая иллюзия – верить в то, что однажды небесный ангел призовет его в нужное и волшебное для него местечко.

А между тем судьба ждала его в столь далекой области, что он даже и не мог помышлять, как все странно обернется.

Толик и его мать обожали смотреть, как танцуют испанские дети, как выступает испанская самодеятельность. И вот однажды на вечере эмигрантов в клубе имени Чкалова на улице Правды, куда его притащила тетка, вдова ленинского наркома, он и встретил свою судьбу. Это был особый концерт, куда пришел весь московский бомонд.

Толик засмотрелся на молодую девушку, танцевавшую фламенко. Она выстукивала резкую дробь, задирая складками юбку по ноге, вращала кистями и резко, почти с патетической ненавистью шла к краю рампы. Танец набирал ритм, девушка вращалась, вскинув подбородок, и вдруг, распластав крылья кровавого цвета шали, взвивалась над сценой, словно ведьма.

Когда ритм гитары стал нарастать, рядом с ней появилась вторая дьяволица. С безумными глазами она стала надвигаться на первую, то вращая корпусом, то поводя соблазнительной попой, угрожающе притопывая в ритме ярой чечетки. Эту дуэль разрядил одутловатый парень, больше похожий на комического, слегка оплывшего