Детектив к зиме - Елена Ивановна Логунова
Пока мыли в теплой воде тарелки и вилки, Киселев улучил момент и высказал то, что давно вертелось на уме:
— Я догадываюсь, чего вы хотите. Чтобы «Аврора» в этом сезоне в медали попала, да?
Николай Петрович хрипло рассмеялся и схватился руками за край таза, чуть не опрокинув его на себя.
— Ну ты ляпнул, омуль байкальский! Эдакого желания ни один чародей не исполнит, даже рыбка золотая!
Хотел было Костя обидеться за себя и товарищей по команде, но рассудил, что Петрович, в сущности, прав. Никто «авроровцев» со дна не вытянет, кроме них самих. Обращаться с подобными просьбами к высшим силам — глупо.
А впрочем, не глупо ли вообще верить в огненного всадника, в его могущество, в способность изменить жизнь к лучшему? Костя Киселев не дитя малое, к тому же атеист, воспитан в соответствии с идеями материализма. Но Клочков-то верит!
Вымыв посуду, они снова переместились за стол. Хозяин разлил по расписным, несовременного фарфора, чашкам кипяток из самовара. Самовар был электрический, относительно новый, его подарило тренеру руководство клуба на прошлый день рождения. Вещь, не вписывавшаяся в антураж усадьбы, но не возиться же с угольным, право слово…
Когда пили чай вприкуску с кусочками рафинада, Киселев осмелился уточнить:
— А если не про «Аврору», то чего бы вы больше всего хотели?
Клочков хрупнул сахаром, хмыкнул:
— Чего хочу? Крышу на доме перекрыть. Шифер старый, полопался местами, давно замены просит… Но это, брат, тоже колдунам не по плечу, а мне и подавно.
— Почему?
— Дорого! Зарплата не позволяет, туда ее в шпигат… Мало того, что материал купить надо, так еще и шабашникам заплатить. А они три шкуры дерут, бакланы прожорливые!
— Крышу? — переспросил Костя растерянно. — А это разве… сокровенное?
— Еще бы! У меня на чердаке сырость развелась, и потолок в трех местах протекает. Сгниет все к едрене фене, что буду делать?
Киселев вгляделся в морщинистое лицо наставника: иронизирует? Но Николай Петрович говорил серьезно, проблема его воистину беспокоила. Однако он не посчитал нужным далее обсуждать ее, допил чай и подвел итог под вечерними посиделками:
— Спать пора. У меня уже иллюминаторы слипаются…
Теперь это был тот Петрович, которого прекрасно знал Киселев. Доверительные беседы закончились, Клочков стал самим собой, суровым морским волком, и дал понять, что возвращаться к теме рождественских чудес более не намерен.
Ложем для постояльца он выбрал не диван и не какую-нибудь старомодную турецкую оттоманку, а банальную раскладушку. Костя высказал предположение, что она, как и самовар, куплена в наши дни, но Клочков опроверг его слова:
— Это мне один американец знакомый привез. У них такие штуки еще в прошлом веке выпускать начали. Называется «мэджик бэд». Один калифорниец делал. Так что ей лет восемьдесят, не меньше.
Киселев скептически ощупал алюминиевую раму, пружины, цветастый брезент.
— А выглядит, как будто из мебельного на Невском…
— Так ничего ж с той поры не изменилось. Раскладушка она и есть раскладушка. Ложись давай.
…Полночи Киселев ворочался на калифорнийском изобретении, которое, не в пример советским аналогам, оказалось довольно-таки жестким, немилосердно давило в лопатки и поясницу. Дискомфорт, мешавший уснуть, не препятствовал мыслительной деятельности. Костя прокручивал в голове откровения Клочкова и в сотый раз дивился, каким разносторонним может быть человек. Кто бы мог подумать, что железобетонный Николай Петрович так цепко держится за воспоминания о давным-давно ушедшем детстве…
Задремал Костя далеко за полночь, а в шесть утра был разбужен бодрым звяканьем и шипением, доносившимися из кухни.
Встал, оделся, наскоро протер под краном заспанные глаза. Он бы не отказался поспать еще часок-другой-третий, на то и выходные, но негоже дрыхнуть, когда хозяин дома уже встал.
Клочков жарил яичницу с салом. Глянул мельком на невыспавшегося жильца и ничего не сказал. Сегодня он не был подвержен сантиментам, вел себя, по всегдашнему обыкновению, делово и строго.
Сразу после завтрака Киселев засобирался на автостанцию. Клочков высказал сомнения по поводу того, что автобусы в Ленинград пойдут по расписанию, — больно много снега насыпалось за ночь, дороги наверняка еще не успели расчистить.
Как в воду глядел: Костя вернулся примерно через час и уныло сообщил, что общественный транспорт в город не ходит. Что до частников, то он попытался переговорить с двумя-тремя местными жителями, сулил им неслыханный бакшиш за то, чтобы добросили до Ленинграда, — двадцать целковых! — но ни один не согласился. Понять их было несложно: увязнет машина в заносах где-нибудь на середине трассы, и кукуй до скончания века…
Все, что удалось сделать Косте в то утро, — позвонить с поселкового почтамта и предупредить родных, что задерживается на неопределенное время в связи с метеоусловиями. При этом жив-здоров, беспокоиться не надо.
— Вот чешуя тресковая! — посетовал Николай Петрович в адрес то ли небесной канцелярии, то ли незадачливого Киселева. — Что ж с тобой делать, живи покамест у меня.
Костя и сам ощущал неловкость из-за того, что нежданно-негаданно вторгся в неприкосновенное пространство тренера. Заикнулся насчет платы за постой, однако Клочков разразился такой боцманской бранью, что Киселев поспешил взять свои слова обратно и принести извинения.
День скоротали за разгребанием снега во дворе. Намело изрядно, к хозпостройкам было не подойти. Николай Петрович вооружил себя и напарника лопатами и обозначил фронт работ. Костя принялся за дело рьяно, решив, что труд — тоже неплохой способ расплатиться за пребывание под кровом Николая Петровича. Сам бы старик такой объем не осилил — куда ему!
Оно и верно — уже минут через десять, помахав лопатой, Клочков начал задыхаться. Костя поглядывал на него с жалостью и сочувствием. Еще год назад Петрович был о-го-го! Молодым фору давал, бегал с ними стометровки, отжимался, тягал гири и гантели. Но после инфаркта сдал, сердце не выдерживало прежних нагрузок. Клочкова это бесило, он не желал мириться с собственной слабостью, но и поделать ничего не мог. Возраст, болезни — против них бессилен даже самый стойкий боец.
— Вы идите, отдохните, а я закончу, — посоветовал Киселев, которому разминка на воздухе была только в радость. Мышцы размял, продышался. На то он и спортсмен.
Клочков поупрямился, но осознал, насколько тщетны его потуги перебороть недуг, со злостью воткнул лопату в заметенную клумбу и ушел в дом. Там он не лег отдыхать, как рекомендовал Костя, а занялся приготовлением обеда — достал из закромов банку тушенки и сварганил макароны по-флотски. Звал Киселева прерваться на трапезу, но тот отказался — положил себе сначала закончить с расчисткой территории, а потом уже
