Детектив к зиме - Елена Ивановна Логунова
Часов в девять вечера сели ужинать. Николай Петрович привык к спартанству, деликатесов у него в доме не водилось, поэтому трапезничали вареной картошкой с солеными огурцами (их Клочков вырастил у себя на грядках и в конце лета закатал в трехлитровые банки).
Киселев не привередничал, уминал предложенную нехитрую снедь за обе щеки — знать, проголодался, пока ехал из города, а потом брел по снежным заносам. По мере насыщения он двигал челюстями все медленнее и невольно косился через плечо на елку, а точнее, на открытку с пылающим всадником, едва видневшуюся из-за искусственной хвои.
Николай Петрович, человек наблюдательный, ловил эти взгляды, хмурился и что-то обмозговывал. Гадал, можно ли поделиться с Костей тем, что не доверял еще никому.
Молчание затягивалось. Киселев уже думал, что так и досидят до конца ужина, после чего хозяин дома укажет ему на вытертый сафьяновый диван или другую мебель, которую можно было бы использовать в качестве спального места, и они распрощаются до утра. Однако Клочков похрустел огурцом, наморщил лоб и, в конце концов, нарушил установившееся тягостное безмолвие.
— Глупость, конечно… — сказал он, как бы заранее оправдываясь. — Я еще совсем малой был. Прижился при царизме обычай — елку не на Новый год наряжали, а на Рождество. Так и называлась: рождественская. Сласти на нее вешали, игрушки всякие… В общем, почти то же, что и нынче.
— Знаю, — счел нужным вставить Костя, чтобы показать свою осведомленность. — Читал в старых книжках.
— Ну вот… Все эти открыточки с ангелами — они оттуда, из прошлого. Времена хоть и темные были, капиталистические, но детство вспомнить всегда приятно, особенно когда годы к старости клонят…
Странно говорил Николай Петрович, непривычно. Он словно стеснялся своих признаний, все время прерывался на секунду-другую, взглядывал на собеседника: не смеется ли?
Но Костя хранил невозмутимость и всем своим видом обозначал глубокое неподдельное внимание. Собственно, это и не притворство было, он в самом деле слушал внимательно. В кои-то веки тренер, этот стальной человек, казалось, напрочь лишенный романтизма, изливает тебе душу и открывает доступ в ее самые что ни на есть потаенные уголки.
Клочков даже про моряцкие присловья забыл, перестал их вворачивать. И тон его, обычно властный и непререкаемый, переменился, сделался нерешительным, если не сказать робким. Это тоже было необычно. Киселев прекратил жевать, посчитав это в данных обстоятельствах проявлением неуважения. Так и застыл с куском картошки во рту, обратившись в слух.
А Николай Петрович вещал дальше:
— Ставлю я на каждое Рождество для себя эту елочку. Вроде как в детскую пору заглядываю. Один только раз в году, в самое волшебное время… Понимаешь?
Костя кивнул и судорожно проглотил недожеванную картошку.
— Понимаю…
— Нет, ты говори прямо, я не обижусь. Небось думаешь, чудак этот Клочков, умом на старости тронулся? Но я всю жизнь так делаю, просто никто не знал раньше… И ты гляди, не проболтайся. Проведают про эту мою блажь, еще, глядишь, из партии попрут. В мракобесии обвинят да в суевериях. У нас это быстро…
— Я никому не расскажу, — пообещал Киселев. — Честное комсомольское!
— Верю… Добавку будешь?
— Нет, спасибо, я наелся… Николай Петрович, а открытка с наездником — она откуда? Уж очень на другие не похожа.
— Эта особенная… Отец с фронта прислал. Писал, что где-то в чужом окопе ему попалась. Не то немецкая, не то австрийская. Шибко мне понравилась. Наподобие талисмана у меня была. Когда в Гражданскую в этих вот краях, под Петроградом, бои шли, поселок из рук в руки переходил, бомбы вокруг рвались, снаряды… Мать молилась, а я вместо образов открытку эту перед собой ставил, а на ночь под подушку клал, чтобы засыпалось спокойнее. И ничего, обошлось.
Костя покосился на елку, за которой стояла заветная открытка.
— Удивительно, что она до сих пор сохранилась! Потом ведь еще Отечественная была, столько всего сгорело в пожарах…
— Сгорело, — согласился Клочков, — но эту картинку я сберег. Она со мной всю войну прошла, в нагрудном кармане лежала. Тут, видишь ли, какая история… — Он покряхтел еще более смущенно. — Мать мне, мальцу, сказку про нее сочинила. Дескать, всадник этот — непростой. Он нашего семейства покровитель. Может, когда-то кому-то другому помогал, а потом его потеряли, и он через отца в наши руки перешел, теперь за нас отвечает. Бережет, пособляет… А еще желания исполняет.
— Это как?
— Сила у него есть чудодейственная. Если очень-очень захотеть и крепко об этом подумать, то все исполнится. Только у меня ни разу такого не получалось. — Клочков пригорюнился, отодвинул от себя тарелки. — Видно, не умею хотеть как надо.
— А если бы умели, что бы тогда случилось? — допытывался Киселев, невольно включившись в забавную игру. — У вас бы на сберкнижке сто тысяч появились? Или вы бы в «Спортлото» выиграли?
Николай Петрович насупился.
— Денег я никогда не просил и не буду. Они как пыль: принесло, унесло… Желание, мать говорила, должно быть от сердца, выстраданное, какое не в рублях меряется и не в долларах. Я всю жизнь гадаю: а какое? Потому, верно, и не сбывается ничего. Толком обрисовать его не могу, не разумеет меня огненный всадник, плечами жмет и едет мимо. Мол, подожду, пока этот остолоп сообразит, чего же ему не хватает…
— А если бы сообразили, что тогда? — не унимался Костя. — Он бы к вам приехал?
Николай Петрович выказал признаки неудовольствия, молвил с сердитыми нотками:
— Ишь, пристал! Байка это, выдумка, а ты всерьез! — Помедлил, а затем все-таки досказал: — Кабы решил он мое желание исполнить, то объявился бы, наяву себя показал. Вот хотя бы по озерцу этому проскакал…
Клочков махнул рукой на затканное сумерками окно, за которым в свете луны поблескивал ледяной панцирь, покрывавший маленький поселковый водоемчик.
— И тогда сбудется?
— Сбудется. — Николай Петрович встал из-за стола, собрал посуду. — Поздно уже, а я не полуночник, да и тебе надо режим соблюдать. А то после праздников ползаете по льду, как раки-отшельники. Сейчас чаю попьем — и на боковую.
Любопытство Киселева не было удовлетворено. Еще один вопрос не давал ему покоя, и Костя увязался с Клочковым на кухню. Дом был подключен только к холодному водоснабжению, отсюда возникали некоторые бытовые неудобства. Николай Петрович нагрел на газовой плите полную
