Спасите, меня держат в тюряге (ЛП) - Уэстлейк Дональд

Всё складывалось на редкость удачно. Поскольку заключённых, назначенных на работу, проверяли лишь два раза в день – перед завтраком и ужином – это означало, что мы, члены «туннельного братства», могли проводить на воле весь день или всю ночь. Можно выйти после девяти утра и вернуться в полшестого вечера, либо покинуть тюрьму в восемь вечера и не возвращаться до следующего утра. Единственное условие: кто-то должен был постоянно присутствовать в спортзале – присматривать за лавочкой, но в остальном тюрьма превращалась во что-то вроде закусочной, куда мы заходили поесть дважды в день.

Это светлая сторона. Её слегка омрачали такие вещи, как мелкие кражи и ограбления банков. Поэтому я полз в одиночку по туннелю в одиннадцать вечера, направляясь на своё первое дело, с противоречивыми чувствами.

Перед этим меня засыпали советами.

– Не обноси ничего поблизости от тюрьмы, – предупредил меня Боб Домби. Его жена Элис проживала в доме, в подвал которого выходил туннель, так что, думаю, он больше переживал за своих соседей, чем за тюрьму.

– Свистни машину, воспользуйся ей для дела, потом верни на то же место, – сказал Джо Маслоки. – Эти деревенщины даже не поймут, что её угоняли.

– Не трогай заправку «Шелл» у выезда на шоссе, – посоветовал Макс Нолан. – Ночной дежурный там – настоящий ковбой. У него есть пушка, и он может психануть и прострелить тебе башку.

Я всех поблагодарил за советы, заверил Макса, что близко не подойду к заправке «Шелл», и вот теперь медленно полз по туннелю. Очень хотелось просто прилечь на полпути на ковролин и забыть обо всех заботах, но я продолжил путь и в конце концов достиг тускло освещённого подвала дома Домби. Боб сегодня ночевал дома и сверху доносился звук телевизора; Боб и Элис уютно проводили вечер перед экраном.

Выйдя из дома, я без особой цели зашагал тем же путём, которым шёл вчера с Филом. На ходу я пытался сообразить, как мне поступить. На меня навалилось столько проблем, что я не знал с какой начать.

Во-первых, предстоящее ограбление – то, что было назначено на четырнадцатое декабря, через три недели. Во-вторых, более насущная проблема – тот запланированный «щипок», ради которого я вышел этой ночью.

Я должен был как-то отчитаться за эту ночную вылазку, но как? Я уже задолжал Филу четыре доллара, Джерри – семь, а Максу – три с полтиной, а у меня не было ни цента, и никакого способа раздобыть денег. И я уж точно не собирался заниматься воровством, какими бы безобидными жаргонными словечками оно ни называлось.

Денежная проблема в стенах тюрьмы состояла в том, что администрация не разрешала зэкам иметь наличные. Если друг или родственник пересылал заключённому несколько долларов, эти деньги изымались, а человеку начислялся соответствующий кредит в маленьком магазинчике, расположенном в блоке Д. Это единственное место, где можно было легально потратить свои деньги на писчебумажные принадлежности, конверты и марки, бритвенные лезвия, жевательную резинку, книжки в мягких обложках и тому подобное. Смысл такого порядка заключался в том, чтобы сократить воровство внутри тюрьмы, а также ограничить контрабанду (дурь, самогон, порнографические снимки). Если у заключённых гулял ветер в карманах, они не могли купить ничего запрещённого.

Конечно, наличные в тюрьме водились, несмотря на запрет, но я пока не нашёл способ раздобыть хоть немного.

Мои собственные сбережения – около трёх тысяч долларов, оставшиеся после того, как я выплатил 2300 долларов за свою долю дома Домби – лежали на банковском счету в Райе. Я никак не мог заполучить их сейчас – в одиннадцать вечера, да ещё в пятистах милях к югу от родного города. И даже если бы я убедил маму получить эти деньги – как бы она переслала их мне? Если отправить перевод на адрес тюрьмы – деньги изымут, а другого адреса на воле у меня не было.

Перевод, отправленный до востребования, можно получить, только предъявив подлинное удостоверение личности, а его у меня тоже не было.

Кроме того, я не мог позвонить маме. Даже при звонке за её счёт нужен десятицентовик, чтобы связаться с оператором.

Моё бесцельное блуждание привело меня на ту же улицу с магазинами, где я гулял вчера с Филом. Меня миновали несколько автомобилей, но пешеходов на улице было не видать. Поёживаясь от вечернего холода, я огляделся по сторонам и вновь обратил внимание на два банка, расположенных по соседству на той стороне улицы. «Парочка банков, которые можно грабануть без особого напряга» – так, кажется, охарактеризовал их Джо.

Серый каменный фасад «Западного национального» в стиле греческого храма в сумерках выглядел ещё массивнее и неприступнее, особенно благодаря паре золотистых металлических дверей высотой десять футов, заполняющих пространство между двумя центральными колоннами, там, где днём был открыт главный вход. Это здание совсем не походило на то, что можно грабануть без напряга.

«Доверительный федеральный» рядом представлял собой иную картину. Хотя банк закрылся и опустел, он сиял изнутри, так же, как и днём. Через широкие витрины виднелись канареечно-жёлтые стены, залитые ярким светом потолочных люминесцентных ламп. Даже с противоположной стороны улицы я мог разглядеть авторучки, привязанные к столам. Возможно, проникнуть туда и не составляло труда, но это было всё равно, что вломиться в аквариум.

Вся затея была неосуществима – видно же с первого взгляда. Вторгнуться в любой из этих банков граничило с безумием; попытаться же обчистить оба одновременно было чистым безумием.

Вопрос заключался в том – решатся ли на это мои новые товарищи? А если решатся – буду ли я среди них, когда всех повяжут?

«Грипп», – подумал я. Я подхвачу простуду дня за два до ограбления, буду прикован к постели, но поступлю благородно. «Все в порядке, – скажу я, – Действуйте без меня. Разделите мою долю между собой, я не против».

Верил ли я, что это сойдёт мне с рук? Нет, не очень.

Пока я стоял, разглядывая фасады банков, неподалёку остановился автомобиль – бордовый «Шевроле». Из него вылез мужчина в сером пальто, с чем-то вроде маленькой мягкой чёрной сумки в руках. Он приблизился к левой двери, ведущей в «Западный национальный», затем вернулся к машине уже без сумки, сел и уехал.

Хм.

Наблюдая за отъезжающим автомобилем, я заметил, что из кинотеатра в квартале отсюда повалили зрители после окончания вечернего сеанса. Человек тридцать вышли на тротуар, поднимая воротники пальто и переговариваясь, после чего разошлись в разные стороны. Я вдруг осознал, как же я замёрз. Я ходил всё в той же штатской одежде – в двухсторонней куртке – и слишком переживал и волновался, чтобы заметить, как похолодало на улице. Стало гораздо прохладней, чем вчера днём, а куртка была совсем лёгкой.

Чёрт возьми, как же мне холодно! У куртки даже не было воротника, который я мог бы поднять, как те люди, идущие в мою сторону.

Внезапно меня пронзила пугающая мысль: «Я выгляжу подозрительно!» Представляю, что видят приближающиеся ко мне люди – неряшливо одетый одиночка, шатающийся среди ночи непонятно с какой целью. В городе, где одним из главных учреждений является тюрьма штата. «Они подумают, что я сбежавший заключённый», – пронеслось у меня в голове. Лишь потом я осознал, что формально я и был сбежавшим заключённым.

В мою сторону по тротуару направлялось около дюжины человек. Я колебался, пытаясь решить: пойти ли к ним навстречу или броситься бежать? В итоге застыл, как вкопанный. Люди приближались, в основном молодые пары, и вдруг я понял, как избежать их подозрений в том, что я беглец – я притворюсь бродягой.

Первая пара поравнялась со мной. Я подковылял ближе, опустив голову и засунув руки в карманы куртки.

– Приятель, – пробормотал я, – не найдётся десять центов на чашку кофе?

У мужчины уже был четвертак в руке. Смущённый из-за того, что я пристал к нему при подруге, он поспешно сунул монету мне в ладонь, едва я вытащил её из кармана куртки.

– Вот, – сказал он грубоватым фальцетом и торопливо удалился, обнимая девушку за плечи.