Искатель, 2005 №3 - Станислав Васильевич Родионов

— Динара, самыми сексуальными мужчинами считаются испанцы.

— У быков насмотрелись.

И качнулась. Ее тревожный взгляд навел на догадку, что качается она, Людмила. Надо локтями упереться в стол. Но и он вроде поехал…

— Что с тобой? — спросила Динара.

— Мне плохо…

— Надо на воздух, мужчина, помогите.

Бородатый вскочил с готовностью. Они подхватили Людмилу, ноги ее волочились по асфальту. За утлом была захудалая гостиница. Эта тройка, смахивающая на загулявших друзей, подошла к входу, где стояли два чернявых парня. Одни спросил:

— Гейша, ты?

— Ну. Телка нужна?

— Продаешь?

— Да, за двести долларов.

— Загнула.

— Так на всю ночь.

— Ладно.

Парень достал деньги и отдал Динаре. На какой-то момент Людмила проснулась-очнулась, дернула руки и, осознавая реальность, забормотала:

— Ребята, пустите… Я не проститутка…

— Заткнись, деньги за тебя уплачены…

10

Когда слышу о жертвах в Чечне или о количествах трупов при ликвидации мафиозных структур, то чувствую ощутимый укор. От кого, за что? Там где много жертв, там и борьба с преступностью. А у меня? Бандформирования и озверевшие маньяки редки — пожары чаще. Конечно, случаются шумные разборки… Поэтому и занимаюсь старушками, у которых подменяют картины.

Если вдуматься, то о преступности помалкивают и пресса, и литература, и кинематограф с телевидением. Как? Все пестрит от крови и выстрелов. Бандиты, мафия, киллеры… Но по серьезному счету это выдумки, потому что восемьдесят процентов убийств совершаются на бытовой почве. Восемьдесят! О них пишут, их изучают? Нет, потому что обывателю это неинтересно.

Ну, о дамских романах сказать нечего: авторы ни криминала не знают, ни жизни. Выдумывают глупо и бесталанно, Мне представляется весь процесс: писательница на кухне пьет кофе и сочиняет, читательница на диване вяжет и читает.

А вот никак не избавиться от печального образа старушки, у которой подменили картину. Она принесет ее. Но что я понимаю? Позвонить в антикварный отдел ГУВД, где есть специалисты? Впрочем, я же знаком с художником…

В конце дня, когда от сидения за столом и допросов во мне все отупело, я запер кабинет и вышел не проспект. Врачи говорят, что в день надо сделать десять тысяч шагов. А сколько шагов до художника?..

Похоже, он мне обрадовался. С чего бы? Как радуется любой выпивоха новому гостю. Не знаю, был ли он пьян, но его обволакивал ощутимый коньячно-дезодорантный запах.

— Творите, Анатолий Захарович?

— Что делать, если случай не подворачивается?

— Как понять «случай»?

— В Амстердаме чудак за один доллар купил у букиниста книгу. А в ней три листочка с набросками. Показал спецам. Рука Рембрандта. Оценили в пятьдесят тысяч долларов.

— Анатолий Захарович, я думал, что художники мечтают не найти рисунок Рембрандта, а творить как Рембрандт.

— Это невозможно.

Разумеется, мы оказались в комнатке-отсеке у полированного пня, блестевшего не столько своей поверхностью, сколько стеклом бутылок и рюмок. Одна из них оказалась в моей руке, само собой, с коньяком.

— Анатолий Захарович, за ваше творчество.

Мы выпили и закусили грушей. Художник не то чтобы возразил, но легонько посетовал:

— Истинное творчество теперь не в почете.

— Помню, признавались, что художник вы успешный…

— Да, но не продвинутый.

— Не понимаю.

— Я работаю в реалистической манере. А в моде арт-драйв. Надо не восхищение вызывать, а зрителя ошарашивать. В Латвии есть Художественная академия для животных. На разлитую гуашь выпускают кошек, собак, кур… А потом их на чистую бумагу. Затем в рамку. Картина готова. Этого сюра уже была выставка.

В лице художника краски прибыло, но, похоже, красный цвет он любил. Бордовый жилет и розовеющая от него борода… На полу бутыль со светло-коричневой жидкостью: когда я менял ракурс, она тоже розовела. Какой-то лак или коньячок?

— Анатолий Захарович, но ваша Мона висит в музее…

— Всего одна картина.

— Кстати, где же ваша модель?

— Что вы имеете в виду?

— Натурщицу.

— Ах, Лизетту…

Художник порывисто налил себе коньяку и также порывисто выпил. Затем долго оглаживал бороду, словно хотел придать ей правильное, более вертикальное направление. Этой заминки я не понимал.

— Сергей Георгиевич, Лиз отлучилась.

— Надолго?

— Мне неизвестно.

— Как?..

— Смылась она.

Брошено как можно беззаботнее. То ли сказалась моя профессия, то ли въедливый я от природы, то ли его борода дрогнула, но мой вопрос прозвучал излишне строго:

— Смылась — куда?

— Куда смываются женщины?

— Ну, к родственникам, домой…

— Здесь ее дом.

— Анатолий Захарович, вы намекаете на любовника?

— Вернется.

Я огляделся. Краски, рамы, холсты… Какие-то рулоны… Один стол завален каталогами музеев и галереей Европы… А где признаки дома? Чайник, кастрюли, банки с крупой…

— Анатолий Захарович, дамский плащ висит… Ее?

— Да.

— Тапки под тахтой…

— Ее.

— У нее были две дамские сумочки?

— Почему… Одна.

— Вон та, которая на стеллажике…

— Да, ее.

— Сбежала без сумочки?

— Лиза сумасбродна.

Следователь не то чтобы всех подозревает, но он видит мелочи, другими не замечаемые; для многих событий следователь допускает иное развитие, поскольку привык мыслить версиями. Тут версий могло быть с десяток, поскольку я не знал характера Лизетты, да и жизни художника не знал. Мне просто захотелось ему помочь.

— Сергей Георгиевич, а чего вы так запали на мою натурщицу?

— Еще в музее вам сказал, что меня поразил ее мученический взгляд.

— Это не ее взгляд, а мой талант.

— Вот и хотелось бы сравнить.

Я ведь пришел сюда за информацией: что за картина про Садко и подводного царя, могли быть к ней эскизы и Репин не японец ли? Глаза художника красновато блеснули.

— Если через неделю не явится, приму меры.

— Какие?

— Вы же юрист… Где найти частного детектива?

— Анатолий Захарович, моя помощь не устроит?

— Вы же не частный детектив.

— Нет, я следователь прокуратуры.

11

У майора был жизненно полезный принцип: если можно двигаться, двигайся. Поэтому меж окном и сейфом угрюмо тяжелела двухпудовая гиря, дожидаясь, пока ее двинут. То есть выжмут. Майор хватал ее, стоило кабинету опустеть, но оперативники в нем толпились постоянно.

О принципах: в юности их было много, но с годами они тускнели и выходили из употребления, как поношенные костюмы. Гирю жал множество раз, а теперь вроде бы надоело; раньше утренний душ принимал ледяной, а теперь слегка подпускал воды горячей; раньше перед работой съедал миску каши, а теперь тарелочку…

Сработала внутренняя связь. Угрюмо-приказной голос сообщил:

— Леденцов, из музея звонили…

Майор не отозвался, потому что дел по его линии в музее быть не должно. В голосе звонившего угрюмости