Письма из тишины - Роми Хаусманн
– Что? – Он выпучивает глаза. – Тео, Лив сделала это сама.
– Нет! – кричу я ему прямо в лицо, отчего его очки на мгновение запотевают. – Лив никогда бы не… она бы никогда! Зачем ей?
– У нее были трудности, Тео. Она… – Его глаза наполняются слезами. – Я тоже скорблю, Тео. Но…
– Чепуха! – Я сжимаю сильнее, так сильно, что у меня сводит пальцы. – Чепуха, чепуха, чепуха!
– Но, Тео… – отвечает он.
– Если ты и правда веришь, если ты всерьез и по-настоящему веришь, что Лив сделала это сама, тогда почему ты вообще здесь, а? – Я отпускаю его, но прежде все же толкаю напоследок.
Он, конечно, прав: такой наивный болван, как он, все равно не смог бы тебя защитить, Лив. Это должен был сделать я. Я. И я провалился. Снова провалился. Мне хочется заплакать. Но сейчас не время, сейчас нельзя. Сейчас мне нужно собраться. Я должен взять себя в руки, должен сохранять спокойствие и ясность. Я должен найти его. Этого… как его там… И раз он, очевидно, не дома, мне нужно найти хоть какую-то зацепку, которая поможет понять, где он может быть.
Мы осматриваемся. Гостиная безвкусна донельзя: кружевные салфеточки на спинке дивана из искусственного велюра, стенка «под дуб» – наверняка шпон. Странный запах. Пыльный, с легкой сладостью – будто от забродивших фруктов. Из гостиной выходим в коридор, потом на кухню. Фипс говорит, что лучше не включать свет, и водит по комнате фонариком от телефона. На столе стоит ноутбук, и при виде него сердце у меня на секунду замирает. Потому что я вижу тебя, Лив, с твоим ноутбуком, который сопровождал нас повсюду.
Фипс с энтузиазмом бросается к ноутбуку. Защищен паролем, говорит он. Не повезло. Я иду дальше, несмотря на его недовольство включаю свет, поднимаюсь по лестнице, захожу в ванную с темно-зеленой плиткой, потом в комнату, дверь которой распахнута настежь – спальню, но что за черт, фотографии, повсюду фотографии, Джули, какого черта, Джули, моя Джули, я кричу Фипсу, здесь свадебное платье, оно висит в шкафу, и кровать со светло-голубым покрывалом из сатина, а на полу, у изножья кровати, Фипс! Фипс! он должен прийти, пусть поторопится, у изножья кровати стоит клетка, огромная клетка, такая большая, что…
– Черт возьми! – Фипс, вот и он, ну наконец-то…
Показываю на клетку, но он и сам все видит, видит своими глазами, иначе у него не вырвалось бы это «черт возьми». Мы подходим к клетке, меряем длину шагами, а высота ее доходит мне до середины бедра. Похоже, она из стали, мы дергаем за прутья, но они не поддаются ни на миллиметр. Филс наклоняется к открытой дверце, вынимает из клетки поролоновую подкладку, шерстяное одеяло и какую-то ткань, которая оказывается мужской футболкой. Он прижимает футболку к носу и говорит: «Парфюм». Мы смотрим друг на друга.
– Что все это значит? – спрашиваю я.
Взгляд Фипса возвращается к клетке, к этой огромной клетке, размеры которой позволяют…
– Нет! – кричу я и поворачиваюсь к стене, на которой висят фотографии Джули. Я срываю их одну за другой, пока Фипс не хватает меня за руку.
– Нет! – кричит уже он, хам эдакий. – Это улики!
– Улики? – Мой голос звучит совсем тихо и испуганно, но в глубине души я уже догадываюсь, что все это значит, нет нужды переспрашивать у Фипса. Я и сам понимаю, что клетка достаточно велика для того кошмара, что теперь занимает все мои мысли. Я и сам понимаю, но думать об этом больно, слишком больно, каждая мысль приносит боль. Я и сам понимаю, кого этот, как его там… Вагнер держал в своей клетке. Кого он запер, как животное. Я снова смотрю на стену, на оставшиеся фотографии, которые там висят, потом на те, которые я уже сорвал и бросил на пол, и наконец на ту, которую еще держу в руке. И все вдруг проясняется. Стоящий на кухне ноутбук – Джули писала мне с него. Быть может, он время от времени выпускал ее из клетки, чтобы она поела, может, он заставлял ее работать по дому… Я сжимаю челюсти и рычу на Фипса:
– Нужно привезти мое ружье.
– Ваше… и что потом? Он ушел! – Он указывает на пустую клетку. – Они ушли, – поправляется он. – Кто нам сказал, что они вернутся?
– Никто. Но мы вернемся, с моим ружьем, и тщательно обыщем здесь всё, пока не найдем хоть какую-то зацепку о том, куда он увез мою дочь.
Фипс возбужденно кивает.
– Так и сделаем. Нужно привезти ваше ружье. На этот раз он не уйдет.
ДАНИЭЛЬ
Я веду машину, потому что знаю, как вести машину. Нахожу дорогу домой, потому что знаю дорогу. В наушниках снова играет подкаст о пропаже Джули. Лив Келлер и Филипп Хендрикс смеются над моим фото, сделанным после нападения Тео Новака. «Мы снова возвращаемся к Даниэлю В., нашему Джеймсу Дину на минималках, также известному как Грейпфрутовый Глаз». Я мог бы повторить текст наизусть, но только время от времени шевелю губами, как на дубляже.
Вытираю глаза. Когда зрение проясняется, я замечаю рядом со своим домом желтое такси и двух мужчин, которые собираются в него сесть. Я еду дальше, чтобы разглядеть их получше, но сбавляю скорость настолько, чтобы они меня не увидели. Потом начинаю смеяться. Я смеюсь громко, сквозь слезы. Я смеюсь, потому что Бишоп-Петерсен не мог не заговорить, и теперь, по крайней мере, я немного умнее. Пусть даже мне пока не совсем ясны все связи. Я продолжаю смеяться, когда двери такси закрываются и оно трогается с места. Я смеюсь, потому что знаю, кто сидит в машине, кто собирался навестить меня и теперь, видимо, тоже хочет раз и навсегда разобраться с этим делом. Тео Новак и журналист, который когда-то подставил меня своим интервью для «Берлинер рундшау»: тот самый якобы Макс Бишоп-Петерсен, который на самом деле Филипп Хендрикс, как я узнал от настоящего Бишоп-Петерсена. Филипп Хендрикс, чей голос в моих наушниках сейчас говорит:
– А вдруг я, похититель, вовсе не такой дилетант, как все думают? Может, наоборот – я чертовски умен! Может, я вот уже двадцать лет вожу всех за нос – и никто не замечает…
ТЕО
На улице ждет такси, а я тем временем достаю старый добрый «Зауэр» из тайника за холодильником. Фипс носится по комнате с телефоном и снимает все подряд. Сначала это меня раздражает, и я уже
