Флоренций и прокаженный огонь - Йана Бориз
– И что ты есть такой смурной? – не выдержала Зизи.
– Не смурной, тетенька, со скульптурами у меня не ладится, – с ходу соврал он.
– Ага. Чай, ваяешь-то их в опочивальне, оттого и не ладятся.
Взгляд Семушкина становился все беспокойнее.
– Вы правы, тетенька, что-то нездоровится, – просыпал Листратов по комнате вместе с нарочитым кашлем. – Можно мне попить вместо чаю теплого молока в постели?
– Ах, что есть за беда! – всполошилась помещица и тут же начала распоряжаться касательно мнимого больного.
Флоренций опять убрался наверх и плотно закрыл двери. Он так и не отчитался перед Зизи ни про визит к Янтареву, ни про вызнанное у капитан-исправника. Тем не менее нынче не был расположен к беседам, нет, сегодня и без того чересчур. И все равно через четверть часа раздался стук. Он кинулся в неразобранную постель, простонал:
– Тетенька, разрешите завтра потолковать обо всем.
– Простите, Флоренций Аникеич, позволите ли пожелать вам спокойной ночи? – тихонько сказал за дверью Михайла Афанасьич. Впрочем, он тут же вошел, не дожидаясь ответа. – Я знаю, что вы не спите. И лучше как есть зажечь лампу. Уж сумеречно.
Он поставил на стол свечу, с коей пожаловал к художнику, разжег от нее вторую, потолще.
– Чем обязан, сударь? – Листратов уже сидел на кровати, свесив ноги, смотрел недружественно.
– Я знаю, что имею от вас насторожительные настроения, – пожаловался гость. – И посему сказать хотел немного, только самую малость. Не думайте, что я слеп или какой осел. Ваши сомнения понятны и вполне извинительны, однако вы молоды, как есть сущее дитя, притом счастливое дитя. Ваша же неоткровенная ипостась, Флоренций Аникеич, ввергает в смятение и необоримое желание оправдаться в чем-то пред вами и, разумеется, пред Зинаидой Евграфовной. Притом что я по малости своей либо по скудомыслию грехов никоих за собой не зрю. И тем не менее маетно мне, и мнится в вашем взоре упрек ли какой или просто недоверие, причины коего неоткровенны, да что там – попросту пугающими видятся. – Михайла Афанасьич, по обыкновению, частил фразами, медленно и неотвратимо создавая кружение в голове своего собеседника. – Вы не видите ли во мне споспешателя козням каким? Или тщитесь раскопать неочевидные подробности? Что ж, тогда потороплюсь заверить, что ничего подобного за мной не сокрыто и сокрытым быть не может по натуре моей.
– Полноте, Михайла Афанасьич. Довольно вам грызтись подозрениями. Да и кто я таков, чтобы иметь либо не иметь настроений в оном доме? – отмахнулся Флоренций. Ему страшно не хотелось словоблудить, голова полнилась совсем иным.
– Как же довольно, когда никак, изволите ли понимать, не довольно и ни в коей мере.
По комнате пронесся тяжкий вздох. Что ж, придется все же повитийствовать, иначе Семушкин не уберется до утра. Флоренций начал неспешно, с видимой неохотой:
– Я не желал сего разговора, сударь, вам самому стало с чего-то угодно. Извольте. Я вас ни в чем не виню, не докапываюсь и не злопыхательствую. Ваше появление в усадьбе по сердцу Зинаиде Евграфовне – значит, и мне оно в радость. Любопытство же мое не хранится при мне, оно лишь соседствует, и оттого я не волен им управлять. – Произнося это, Флоренций подумал о Фирро и удивился, как складно у него вышло. Действительно, она и не часть ему самому и притом больше чем часть. Удивительно! Между тем он ни минуты не сомневался, что все его умоискательства проистекают от нее одной. Но о том не следовало распространяться, посему он вернулся к мучимому неуместным беспокойством Семушкину. – С чего вы казнитесь? Вы не искали общества госпожи Донцовой, будучи семейным, при службе, при вотчине. Искать же стали, обуяны одиночеством и неприкаянностью. И что с того? Разве не любой поступил бы так же? В том, что Донцовы порвали с Авдотьей Карповной и тем отсекли ее потомство от корней, вашей вины нет. Теперь пришел час сблизиться – и оно есть хорошо.
– Ах, как же вы удачно рассудили. С прямотой, – промямлил озадаченный Семушкин, проходя к окну через всю комнату. Однако ни в его голосе, ни в лице не читалось воодушевления или намека на близкое окончание беседы. Он замер в каком-то вопросительном склонении головы набок, вроде яйцо собиралось ринуться вниз со стола, чтобы разбиться. Надлежало его остановить.
– Послушайте, любезный господин Михайла Афанасьич. Вы ведь прекрасно осведомлены, что и я сам тоже не знаю кровных сродственников. Ежели удастся мне с ними свидеться – что ж? Стану ли я отворачиваться? Или скрипеть? Или лгать? К чему оное?
Ваятель смотрел поверх головы своего собеседника в открытое окно. Оттуда потянуло свежестью, и Михайла Афанасьич тоже повернулся в ту сторону. Его затылок вовсе не мешал Флоренцию лицезреть меркнущий день. В безмолвии речной плеск доносился отчетливей, вливался во двор.
Странно, что они разобрали роли без предварительной договоренности: вроде Листратов тут хозяин, а Семушкин – гость. Тот ведь и старше, и мудрее, и приходится Зинаиде Евграфовне родней мужеского пола, причем близким по возрасту. Флоренций же всего-навсего воспитанник. Отчего же оная несоразмерность в амплуа?
– Как же верно, снова верно вы сказали, – тоненько выдохнул Михайла Афанасьич. Казалось, он пребывал под нешуточным впечатлением от своего собеседника. – Признаюсь, вовсе не думал встретить в вас такое тонкое понимание, такую как есть чуткость и, более того, родственность души. Но теперь вижу свою оплошность: вас ведь воспитали Донцовы, а я их кровь от крови, плоть от плоти. Чего же ждать? Ах, я глупец и прошу меня простить. Надеюсь, и вам повезет также сойтись с родней, мой дражайший, если позволите вас так называть, друг Флоренций Аникеич.
Художник насторожился. При этих словах его ощутимо кольнуло в грудь что-то ледяное и острое.
– Простите! – Он выставил вперед руку, желая избежать раскрывшихся о ту пору объятий. – Я вовсе не ищу никакого везения, мне оного с лихвой перепало от воспитавших меня Евграфа Карпыча, Аглаи Тихоновны и самое Зинаиды Евграфовны. И родственных нитей не тщусь связать ни под каким предлогом. Просто хотел сказать, что понимаю и вовсе не обличаю вас в вашем… в ваших недомолвках. – Он тут же пожалел о собственной несдержанности. Ее причиной сделались слова о кровных родителях, на коих Листратов в самых темных глубинах души таил-таки обиду. Зря собеседник растребушил эту тему, лучше
