Флоренций и прокаженный огонь - Йана Бориз
Дорогой сударь! Согласно вашим наставлениям приготовляясь загодя, имею честь изложить суть своих изысканий касательно денежной диспозиции А. К вящему же вашему удовлетворению дела с финансами у русских обстоят весьма печально. Казна недосчитается многих миллионов, о чем известно от фрейлины Марии Г., а той – от ее батюшки Д. А., назначенного намедни М Ф всей империи. Два года тому назад напечатаны бумажные ассигнации почти в полмиллиарда. Курс их неуклонно катится вниз. Задуманное вами осуществится столь же легко, как оно удалось с фунтом. Что до образцов подлинных досок и матриц, прошу дать инструкции К., а также снабдить средствами для подкупа. У меня уже имеется на примете важный чин, это В. Прошу позволения начать с ним игру. Со своей же стороны я озабочусь связями с исполнителями последней части вашего прекрасного плана, однако лучше нанять вкупе и иных помощников. Склоняюсь завести полезные знакомства в среде местных художников, кои безусловно понадобятся для достоверной безошибочности.
Преданная вам А. Б.
P. S. Не премините выплатить причитающееся вознаграждение подателю сего. Он человек надежный и без каких-либо сомнений на нашей стороне, впрочем, как и все его земляки.
Флоренций отложил блокнот и еще раз оглядел бумаги, более всего напоминающие доклад потайного лазутчика, притом иноземного. Дамской принадлежности. Ни слова про маэстро или его мастерскую, ни намека про Родинку и обстоятельства знакомства… Но какова афера! Прочитав странные фразы про доски и матрицы, он более не сомневался, что речь шла о бумажных денежных ассигнациях, о чем же еще? Но при чем тут фрейлина и ее батюшка? Кто вообще оные люди? Кто корреспондент, означенный «дорогим сударем»? И чья рука старательно марала лист симпатическими чернилами? В проступивших фразах чувствовался нерядовой размах. Без сомнения, надлежало что-то делать, но покамест неясно, что именно. Между тем раскушенная загадка не касалась ни маэстро Джованни, ни Родинки, ни Обуховского и вообще никого.
Тяжело вздохнув, художник отложил Тристановы страдания: придется много поработать над испорченными страницами, а толку с заячий хвост. Он пренебрег наследственными письмами на польском и взялся за русские, читанные давеча. Долговые векселя не пробуждали интереса, но все равно старательно пролистались до единого. Впрочем, некоторые подписали господа со знакомыми фамилиями. Его труд не остался без вознаграждения: кое-где оборотные стороны пестрели строчками. Он принялся за них без надежды наткнуться на что-то действительно секретное, скорее из присущего усердия. Кропить заметками расписки – верный ход, когда желаешь, чтобы та сделалась уничтоженной. И тут случилось оно – заставившее сердце забиться громко и тревожно. Русские буквы неправильно, против повелений каллиграфии наклонились влево, так пишут самоучки или левши. Начало без слащавых и выспренних заверений, без жалоб на скуку. Даже и не начало вовсе, а словно продолжение разговора. И весьма скандальное продолжение:
Я бесконечно скорблю с вами вместе и призываю воздаяние на голову обездолившего. Душа моя горит возмездием, и ваша да возгорится. Вы писали намедни, что намерены поквитаться с ним – с порождением самого Сатаны из преисподней. Умоляю вас, не думайте о том, не смейте помышлять! Обещайте мне, поклянитесь оставить все помыслы о расправе, потому что он только того одного и ждет. А тогда уж посмеется над вами и над всеми нами своим сатанинским смехом. Впрочем, у меня есть для вас совет, который бы сгодился. Он осиротил ваш альков, вы можете поступить таким же образом с его собственным. Подстройте неудачу для его Н. Знаете ли, жить во тьме страданий многократно хуже, нежели вовсе не жить. Что есть смерть? Единый миг боли, а после бесстрастный покой безо всяких терзаний и укоров. Что есть жизнь без любимого существа, в чьей погибели ты сам и повинен? Это ад без конца и края, ежечасные, ежеминутные раскаяния, муки, истязания души, несопоставимые со немощами плоти. Коли казнить выродка сатанинского надо неукоснительно, так казните же его немилосердно – не телесными, а душевными гонениями, кои страшнее многажды.
На сим умолкаю, дальше вам вспомоществует ваш редкий изобретательный ум купно с долгом перед дорогой О. С тем остаюсь вашим наипреданнейшим другом.
Флоренций закончил чтение, вытер взмокший лоб и покосился на плотно затворенную дверь. Грудь кипела изнутри – это рвался вовне неистовый гнев – и снаружи, где бесновалась Фирро. Без сомнения, речь шла о преставившейся супруге Лихоцкого. А злые подстрекательные строки обустроились на оборотной стороне векселя, подписанного именем Мелентия Аргамакова. Тогда науськиватель не кто иной, как Леокадия Севастьянна, а Сатана, выходит, Добровольский. Ведь именно он свел в могилу жену Захара Митрофаныча. А после и сам овдовел. И она… Но еще до того Аргамакова писала своему родственнику о мести, вливала в уши ядовитый сюжет. И вскоре доктор лишился жены. А сваха – мужа… Прелюбопытная последовательность предосудительного свойства, если не сказать откровеннее…
Сходство вдовы господина Аргамакова с семейными портретами бояр Лихих уже открыло родственность между нею и Захарием Митрофанычем. Выходит, она уговаривала того поквитаться. М-да, наученная сваха представала отвратительно кровожадной… Впрочем, когда речь заходила о близких и любимых, редко кто оставался верен филантропии… Однако отчего же корреспондент не уничтожил сей коварный документ? Неужто от жадности?.. Да, наверняка от жадности, вексель-то немаленький… И все равно… Хотя, пожалуй, в оном деле не обошлось без компрометации – письмо же будущий козырь в игре… И даже ясно, для какой именно игры предназначен, недаром же Лихоцкий так уверен в своем везении с Прасковьей Ильиничной. Еще бы! С такой-то просвещенной подмогой! А письмецо поможет сделать ту помощницу сговорчивей…
Дабы успокоить разгоряченную голову, Флоренций вышел в вечерний сад. Невнятно кивнув сторожившему крыльцо Михайле Афанасьичу, он направился к берегу и почти пробежал ошпаренной борзой туда-обратно всю тропу три раза кряду. Крестьяне смотрели на него подслеповатыми от усталости и зноя глазами, чесали бороды, бабы плотнее повязывали платки, а он ничего не замечал. Мысли о Родинке куда-то запропали вместе с рассуждениями про несчастного Обуховского и саму жуть. Надо же закрутиться такой карусели! Искал одно, думал о другом, сподобился вырыть из норы третье.
Он вернулся в усадьбу, повинуясь требовательным призывам Степаниды и желудка. Пробегая мимо мастерской, успел подумать, что третий день не касался эскизов, даже не подливал воды в скудель. Так работе нетрудно захиреть, а заказчикам – разочароваться. Зинаида Евграфовна с Семушкиным уже сидели даже не за кушаньями, а за чаем. На столе покрывался черствой корочкой капустный пирог, к нему полагались крутые яйца под соусом и вареный картофель. Флоренций жадно накинулся,
