Изола - Аллегра Гудман
Я в изумлении спрашивала себя, как такое могло случиться, но и сомневаться в том, чему сама стала свидетелем, не хотела. Верь ушам и глазам своим, твердила я себе.
– Прости меня! – крикнула я во весь голос, раскаявшись в своем неверии, гневе, своеволии, но больше всего – в том, что пряталась в пещере. Укрепи меня, молила я, помоги вернуться к жизни. Собери меня, как волна собирает осколки льда.
Такой была моя молитва. Я просила не о том, чтобы Бог помог мне сбежать с острова, а об исцелении моей души. Пока я наблюдала за тем, как вздымаются, замерзают и разлетаются ледяными осколками волны, во мне крепла решимость. Нельзя забывать о себе, думала я. Господь ведь тоже обо мне не забывает.
Я стояла на берегу, пока совсем не замерзла, и только потом поспешила в свое скромное жилище.
В пещере я взяла гребень и принялась расчесывать волосы. Если справиться с колтуном не удавалось, я брала нож и отрезала прядь. Не беда, думала я, волосы отрастут, так пусть будут не спутанными.
Потом я выбросила изорванную одежду и облачилась в платье Дамьен. Сшито оно было из грубой ткани, да и корсаж оказался мне великоват, но я постаралась зашнуровать его потуже.
Дальше я затеяла в пещере уборку. Вымела рыбные кости, фекалии, засохшие листья, после чего аккуратно разложила все мое добро: стеклянные бутылки, ящички, инструменты. Потом вытрясла постельное белье и разгладила медвежью шкуру, служившую мне матрасом. А кусочком меха протерла рамку образа Девы Марии и Ее святой лик.
– Видишь? – спросила я Деву. – Понимаешь, что я делаю?
Потом я взяла из запасов Огюста бумагу и повернула чистой стороной вверх. Развела костер, растопила немного снега, разбавила водой засохшие чернила и заново начала календарь. Какой сегодня день, я не знала, но начала отсчет с первого апреля и назвала его Пасхой, потому что именно сегодня я вернулась к жизни.
Праздник я отметила двойной порцией медвежатины и горсткой сушеных ягод, а потом открыла книгу Огюста и прочла главу о Лазаре, которого похоронили в пещере: «Но Христос сказал: “Отвалите камень от гроба”, а потом повелел: “Лазарь, выйди вон”. И тот, кто был мертв, ожил».
Правда, Лазарем я не была и жизнь моя не преобразилась в одночасье. Да, я прибралась, переоделась, стала снова вести календарь, но к молитвам не вернулась. Я смотрела на Деву Марию и не чувствовала дарованной мне благодати. Матерь Божья не стала мне ни святой заступницей, ни компаньонкой. Это было исключено: ведь Она допустила смерть Огюста и смотрела, как умирает от голода мой сын. Она улыбалась, пока Дамьен испускала последний вздох.
Море растаяло и растеряло свою ледяную таинственность. Начались дожди, и влага пропитывала одежду и дрова. Ко мне снова вернулась печаль, но я продолжала бороться за жизнь – только не дико и яростно, как прежде, а как‐то беспорядочно. Иногда я трудилась, иногда прозябала в лени; иногда верила, что Господь меня благословил, а иногда мне казалось, что я проклята, иначе не оказалась бы на этом острове.
Как‐то раз я поскользнулась на подтаявшем снегу и упала. Это было у самого берега. Лодыжка сразу распухла. От боли я сперва не смогла и шагу ступить, а потом, собрав последние силы, со слезами на глазах поковыляла к пещере. Целых три дня я не могла ни рыбачить, ни охотиться, ни искать пресную воду. Пришлось довольствоваться остатками сушеного мяса и воды на дне бутылок.
Боль изводила меня, и в голову даже закрадывались мысли: неужели это и есть конец моей жизни? Раньше я очень боялась замерзнуть, но теперь поняла, что даже талый снег может таить смертельную опасность. Как и всякий зверь, поранивший лапу, я могла погибнуть от голода. И это очень меня пугало, ведь умирать мне теперь не хотелось.
Солнце пробивалось в мою пещеру. Голод не давал покоя. Перевязав больную ногу, я все‐таки выбралась наружу. Сперва я перелезала через камни с большой робостью, но на следующее утро уже осмелела и ступала куда увереннее. С каждым днем у меня прибавлялось сил, и наконец боль совсем стихла, и я вернулась к охоте. Хотелось бы сказать, что я молила Христа об исцелении и Он меня услышал, но увы. Если честно, пока у меня болела нога, я не молилась ни разу. Но когда все прошло, поблагодарила Бога за выздоровление.
Я была полна благодарности, но вместе с тем понимала, что не заслужила ни солнца, ни весны. Я бродила по своему острову, смотрела, как он просыпается ото сна, и не чувствовала ни радости, ни горечи – лишь облегчение, ведь страх, державший меня в своих цепких лапах, наконец разжал когти. Теперь я встречала каждый новый день со спокойной душой.
Просыпалась я рано и жадно впитывала утренний свет. Остров начал понемногу зеленеть; нежные молодые травинки уже пробивались сквозь землю, а птицы вернулись огромным белым облаком. Впрочем, в те дни я редко охотилась: берегла порох. Прихватив шпагу Огюста, я приходила на берег, в птичий город, и забирала яйца, но не стреляла. Еще ловила треску и ждала, когда же созреют терпкие ягоды.
Если зима была проклятием, то лето – благословением. Сочные плоды, возможность спать в сухой пещере – чем не Божественный дар? В один из дней я открыла сборник псалмов и перечитала тот, что давно выучила наизусть: «Во время бедствий Он меня укроет, от участи жестокой защитит, на камень вознесет и укрепит».
Давным-давно, когда от меня требовали читать эти строки по памяти, они вселяли в меня ужас. Теперь же, когда я смотрела на те же слова, напечатанные на бумаге, мне казалось, что псалом написан именно для меня.
Отцом и матерью я так давно оставлен,
Но Бог мне стал незыблемым щитом.
И хоть был слаб я и грехом исплавлен,
Отныне смело в бой вступлю с врагом.
И я смело жила под жарким солнцем, ловила треску, запасала пресную воду в бутылки и даже начала снова добывать соль из морской воды, разливая ее по выемкам на скалах. Это было короткое время изобилия, пускай и не во всем: к примеру, платье Дамьен уже так истрепалось, что невозможно было его починить, а ботинки Огюста совсем растрескались, и носить их было почти бессмысленно.
Я подумывала сшить себе новую обувь из оленьей кожи, но отказалась от этой
