Изола - Аллегра Гудман
Лазать по скалам босиком оказалось даже удобнее, чем в обуви, хотя Дамьен наверняка сказала бы, что так делать не стоит. А еще отчитала бы меня за то, что не заплетаю волосы. Она любила повторять: «Не забывай, кто ты такая», – но куда лучше я помнила саму няню. И, чтобы хоть как‐то оправдать небрежность платья и прически, старательно подметала пещеру и проветривала перину.
Как‐то погожим утром я вытряхнула медвежью шкуру, выстирала и выжала простыни, а потом, убедившись в их чистоте, повесила на кусты сушиться.
И вдруг увидела какую‐то золотую вспышку.
Я удивилась. Что же это может быть? Все мои монетки лежали в пещере, я никогда их с собой не брала и ни разу не встречала на острове золота. Уверенная, что глаза меня обманывают, я все же опустилась на колени и раздвинула травинки. Под ними меня ждало утраченное сокровище: кольцо Клэр, нисколько не испорченное снегом, льдом и ручейками талой воды.
Надев подарок подруги на палец, я подумала: «Так я и есть та золотая монетка! Потерянная, а потом найденная». Мне вдруг стало очень смешно: выходит, я и монетка, и прачка, вот так сочетание!
Только вновь обретя кольцо, я сообразила, какой тяжелой была бы эта потеря для Клэр. И тогда еще больше обрадовалась, представив, в какой восторг пришла бы подруга от моей находки. Она наверняка возблагодарила бы Господа, я же благодарила растаявший снег. Клэр увидела бы чудо в том, что я назвала бы просто переменой погоды. Даже если бы минувшей зимой я умерла от голода или замерзла на льду, кольцо все равно обнаружилось бы и блестело себе среди травы. Огюст наверняка меня понял бы. Будь он рядом, мы тут же принялись бы обсуждать чудеса и случайности. Но теперь я осталась одна наедине с размышлениями, и опыт подсказывал, что дела Господни творятся неожиданно, а Его благодать порой непросто постичь.
Мысли дикие, верно, но и я одичала. Вздорные, неприличные идеи – но ведь и я сама уже стала такой. В своем одиночестве я уподобилась острову. В саду моем росли колючие кусты и цветы, похожие на пятиконечные звезды. Камни заменяли мне мебель. Волны учили меня жизни. Печаль то переполняла меня, то отступала, и тогда радость, подобно приливной волне, вновь ко мне возвращалась.
Я устроилась у пещеры и стала наблюдать за восходом луны и за тем, как понемногу всё ярче загораются звезды. На память пришли строки:
Господу славу поют небеса,
Восхваляет Творца звездный сонм.
Днем они славят Его чудеса
И ночами глаголят о Нем.
И пускай неподвластна людская им речь,
Суждено песне их по всему миру течь!
Прочитав вслух кусочек псалма, я задумалась. А ведь звезды и есть слова, и я поняла это только на острове.
Глядя на море, я думала: ты ничего обо мне не знаешь, тебе совсем нет до меня дела, но сколько же радости ты мне приносишь! А потом обратилась и к волнам: а вы – настоящая загадка! Вы постоянны, но всегда меняетесь! Вы и пленяете, и утешаете.
Я продолжила жить, понемногу свыкаясь с одиночеством, но Богу было угодно снова нарушить мой покой.
Ранним утром я готовилась идти на рыбалку: надела коричневое платье Дамьен, привычно повесила нож на пояс.
Вышла из пещеры и направилась к берегу, напевая гальярду, которую когда‐то играл Огюст. Мне вспомнилось, какой звонкой и чистой у него получалась мелодия, вспомнился задумчивый, вопросительный взгляд любимого, голос во тьме, и вдруг… я услышала чей‐то крик.
Что это, эхо? Или у меня просто разыгралось воображение? После смерти Дамьен я ни разу не слышала человеческой речи. Крик повторился. Мужчина звал кого‐то на незнакомом языке – и ему ответили.
Я подскочила и со звериным проворством вскарабкалась повыше на скалы и спряталась там, а потом, осторожно выглянув из-за камней, оглядела берег.
Передо мной были два двухмачтовых судна, но не узких и вытянутых, как у местных народов, и не таких высоких, как корабли у нас на родине, а широких и округлых, доверху заваленных сетями с серебристой рыбой. На корабликах не было ни знамен, ни флагов.
На ближайшем к берегу судне двое мужчин чистили рыбу, опустившись на колени. А еще один, в красной шляпе, раскладывал треску на берегу сушиться. Гости моего острова были далеко внизу и с высоты казались совсем маленькими. Увидеть меня они никак не могли, но я не на шутку перепугалась, ведь раньше на мой остров никто не заплывал. Я насчитала двенадцать мужчин: восемь трудились на кораблях, трое – на суше, а один шел к берегу по мелководью.
Два года назад я со всех ног бросилась бы бежать к незнакомой лодке с криками: «Спасите!» Теперь же затаилась среди камней и тихо наблюдала за незнакомцами. Они были загорелые, мускулистые, суровые на вид; с длинными растрепанными волосами. Впрочем, я и сама, скорее всего, выглядела не лучше с моими‐то босыми ногами и обгоревшим лицом.
Чужаки перекрикивались, громко смеялись, справляли нужду, где хотели, а вовсе не в расщелине, где мы устроили уборную. Они беззастенчиво швыряли на землю рыбьи кишки, разоряя мой остров, но притом работали так ловко, что успели почистить несколько сотен тресковых тушек. Одним точным движением ножа они вспарывали брюхо одной рыбе, а через мгновение уже брались за следующую. Оставалось только дивиться такому мастерству и проворству.
А как уверенно они держались! Видно было, что рыбаки проделали огромный путь, пересекли на двух открытых суденышках расстояние, которое мой опекун смог преодолеть лишь на флотилии из трех больших кораблей и при помощи толпы моряков и опытного штурмана. Как же им удалось сюда добраться? Наверное, со своими корабликами они управлялись так же искусно, как с ножами. И куда они поплывут дальше? Может, в Африку или в Китай… А если во Францию, возьмут ли меня с собой?
Еще не поздно вернуться в большой мир и возвратить себе утраченное положение в обществе – или хотя бы свое доброе имя. Но хотела ли я вернуться? Будь со мной мой возлюбленный, няня и сын, я бы не задавалась таким вопросом. Разве не об этом
