Час волка - Ю. Несбё
* * *
В баре у Берни выдался более чем загруженный день и очень хороший вечер. Лайза слегка убавила громкость «Dixie Chicken» группы Little Feat, чтобы расслышать, что говорит подвыпивший и довольно несчастный на вид пожилой мужчина, сидевший у стойки. Он рассказывал, что приехал в большой город из местечка под названием Фанкли — четыре часа езды на север, — чтобы посетить завтрашнее собрание Национальной стрелковой ассоциации.
— Большие перемены для такой деревенщины, как я, — сказал он с осторожной улыбкой. — В Фанкли всего пять жителей. Все живут поодиночке, у каждого свой дом. Бывает одиноко. Хотя я там единственный мужчина.
— Да, вам, наверное, лучше жить в Миннеаполисе, — сказала Лайза, подавая знак другому посетителю, что примет заказ через минуту.
— Почему это? — спросил провинциал с искренним любопытством.
— Ну... — протянула Лайза, пытаясь придумать достойный ответ, — во-первых, нас признали самым здоровым городом в стране.
— Рад за вас. Но вы выглядите такой же одинокой, как и мы, люди из Фанкли.
Лайза отошла, чтобы налить пива нетерпеливому клиенту, когда распашная дверь подсобки открылась и вошел Эдди, которому предстояло отработать последние два часа в одиночку.
— Можно подумать, это место популярно, — бросил он, оглядывая зал.
— Ты справишься, — сказала Лайза, забирая деньги за пиво и кивая в сторону гостя из Фанкли. — Будь повежливее с этим парнем.
— Я всегда со всеми вежлив, это ж я, — ухмыльнулся Эдди.
Лайза вышла в подсобку, развязала фартук и надела пальто. Ей пришлось признаться себе: с самого утра, каждый раз, когда открывалась дверь бара, она поднимала глаза, втайне надеясь увидеть то уродливое горчично-желтое пальто. Может, он зайдет в другой день. Или нет. И так, и так нормально. Она вышла через черный ход на тротуар, все еще мокрый от дождя.
У бордюра стоял оранжевый «Вольво».
— Видно же, что пальто не подходит к машине, — сказала она. — Или ты дальтоник?
— Немного, — ответил он, открывая пассажирскую дверь. — Подбросить?
Она притворилась, что раздумывает.
— Ну так что? — спросила она, когда они тронулись. — Нашел то, что искал?
— Возможно, — ответил Боб.
— Возможно?
— Ага.
— Ну, в любом случае, ты выглядишь... легче.
— Легче?
— Словно ты... не знаю. Избавился от чего-то.
Он кивнул.
— Возможно.
— Многовато «возможно».
Он рассмеялся.
— Расскажи, как прошел день.
И она рассказала. О парне из Фанкли. О некоторых завсегдатаях. О Little Feat. И о том, как Йохан выучил целую кучу новых слов и теперь сыплет ими, как водопад. Время от времени мужчина за рулем кивал. Иногда смеялся. В другие моменты просто хмыкал. Иногда переспрашивал, и казалось, ему действительно интересно. Говорить было легко, так легко, что ей приходилось следить за собой, чтобы не сболтнуть лишнего. Но все было хорошо, она не ошиблась в нем ни в баре, ни в прошлый раз, когда он подвозил ее домой; он понимал, о чем она говорит, понимал ее простой, практичный и лишенный сентиментальности взгляд на вещи.
Лайза знала, что может отпугнуть тот тип мужчин, которые предпочитают мягких, уютных женщин, чувствительных и хрупких, о которых можно заботиться. Не то чтобы ей не нужно было надежное плечо в трудную минуту, но больше всего ей нужен был тот, кто уважал бы ее и кого могла бы уважать она. Конечно, она знала Боба Оза недостаточно хорошо, чтобы понять, такой ли он человек, но она знала, что ей нравится... черт, что же ей в нем нравилось, собственно? То, что за всей этой шелухой он был честным, не пытался притворяться тем, кем не является. Было ли это следствием смелости или просто лени, она не знала, но ей это нравилось. Ей нравилось быть рядом с ним. Это была чистая правда. И, черт возьми, этого пока было достаточно.
Как и в прошлый раз, поездка до ее маленького дома пролетела слишком быстро.
— Хибара-вагончик, — сказал он, когда они оба посмотрели на кухонное окно, где виднелся профиль сестры Лайзы, Дженнифер, которая, как знала Лайза, была погружена в очередной любовный роман.
— Ты этого ждешь? — спросил он.
— Чего жду?
— Момента, когда зайдешь внутрь и увидишь своего ребенка, спящего в кровати, в тепле и безопасности. Для меня это всегда было лучшим моментом дня. Это оправдывало всё, всю эту рутину.
Она посмотрела на него. Поколебалась.
— Часто об этом думаешь? — спросила она.
— Каждый день.
— Хочешь... зайти и посмотреть на него?
Он удивленно взглянул на нее.
— Ты серьезно?
Она кивнула.
Лайза отперла дверь, и они прошли прямо на кухню, где она представила Боба и сестру друг другу, сказав Дженнифер не отвлекаться от чтения — Боб ненадолго. Затем они сделали пару шагов к спальне и открыли дверь. Свет упал на маленькую кровать. Ее трехлетний сын был в бледно-голубой пижаме. Он крепко спал, сжав один кулачок с оттопыренным большим пальцем, как автостопщик. Игрушка Radica 20Q лежала на одеяле рядом. Лайза услышала, как Боб резко втянул воздух, словно собирался что-то сказать, но промолчал.
Через несколько мгновений они снова закрыли дверь.
— Спасибо, — сказал он, когда они стояли на крыльце у входной двери.
Лайзе захотелось его обнять, но она сдержалась.
Боб смотрел на Лайзу, стоящую в дверном проеме. Ему захотелось ее обнять, но он сдержался.
— Спи спокойно, — сказал он и, коротко, неуклюже поклонившись, развернулся и пошел к машине.
— Знаешь что, Боб Оз?
Он остановился и обернулся.
— Что?
— Ты не волк в овечьей шкуре. Ты овца в волчьей.
Он медленно кивнул и улыбнулся.
— Я подумаю над этим.
И именно этим он и занимался, отъезжая от дома под «On Parole» — овечку поп-песни в волчьей шкуре хард-рока. Маскировка — в этом что-то было. Не в нем самом, а в Томасе Гомесе. Может, в глубине души он — порядочный, трудолюбивый семьянин, нарядившийся в одежды и ритуалы члена банды, хладнокровного убийцы? Даже если одиночество свело его с ума и поразило тем, что Элис назвала яростью покинутого, может ли человек действительно пройти через столь полную трансформацию? А если нет, почему никто не разоблачил овцу в волчьей шкуре?
Два часа спустя, сидя на диване в своей квартире и открывая третье, последнее пиво, он все еще прокручивал эти мысли в голове:
«Кто такой Томас Гомес?»
«Где Томас Гомес?»
* * *
Кей Майерс смотрела в потолок над своей кроватью так, словно трещины в краске были картой, способной указать его убежище.
