Час волка - Ю. Несбё
— Замкнутость, молчание?
— Или ярость. Все реагируют по-разному. Но часто присутствует общее чувство: нужно сделать что-то радикальное. Травматическая память циклична. Это значит, что, когда случается нечто, напоминающее о прошлой травме, оно может пробудить гнев. В данном случае — ярость покинутого. Всё, что случилось раньше, происходит снова. Вся тяжесть прошлого вторгается в настоящее. Горе, которое до этого момента было заморожено, взрывается мстительной яростью. Насилие, порожденное травмой, часто бывает экстремальным. Люди наносят удары в исступлении, уродуют тела, нередко присутствуют элементы садизма.
Боб медленно кивнул.
— Ярость покинутого.
— Это технический термин.
— Спасибо. — Он повертел пустой стакан в руке. — Элис, тебе когда-нибудь... — Он осекся.
— Да?
— Тебе когда-нибудь было страшно со мной?
Элис склонила голову набок.
— Нет. Но как психолог я знаю, что люди, как правило, переоценивают свою способность предсказывать реакции близких, особенно если человек травмирован. Возможно, именно эту ошибку я совершаю сейчас. Учитывая твои вспышки агрессии, встречаться с тобой здесь наедине, в месте, полном воспоминаний, — это определенно нарушение всех протоколов безопасности.
Боб криво усмехнулся.
— Хочешь сказать, ты должна бояться, но не боишься?
Она кивнула.
— Я, пожалуй, больше беспокоюсь о том, что ты можешь сделать с собой, а не со мной. Скажи мне... — Теперь была ее очередь замолчать.
— Да?
— Становится легче, Боб?
— Легче? О, безусловно. — Боб улыбнулся, понимая, что если сожмет стакан хоть немного сильнее, тот лопнет. — Худшее позади. Я принимаю, что жизнь продолжается. Помню, ты говорила, что рациональный ум забывает вещи, которые ему не нужны. Это правда. Я чувствую, что с каждым днем думаю о тебе и Фрэнки все меньше. А теперь, когда я избавляюсь от дома, станет еще лучше. Будет так, словно ничего этого... — он махнул рукой в сторону фотографий на холодильнике, — никогда не было. Как думаешь?
Он улыбался так широко, что у него заболели уголки рта, а сквозь пелену слез ее лицо расплывалось, теряя очертания. Кожу словно жгло огнем.
— Но есть часть мозга, которая не рациональна и не умна, и она не может забыть, даже зная, что должна.
Элис кивнула.
— Может, нам и не нужно забывать, Боб. Может, суть в том, чтобы беречь хорошие воспоминания и учиться жить с не очень хорошими. И... жить дальше.
Ее колебание было коротким, но Элис была как песня, которую Боб знал наизусть. Он сразу понял, что эта пауза, какой бы мимолетной она ни была, что-то значит. И внезапно он все понял.
— Жить дальше? — переспросил он. И внутренне сжался в ожидании того, что, как он знал, сейчас последует. Потому что, конечно же, он заметил это, как только вошел: то, как она выглядела, точь-в-точь как тогда.
Элис обхватила чашку пальцами и уставилась в нее.
— Да, я... — Она словно собралась с духом, подняла глаза и посмотрела прямо на Боба. — Я беременна.
Боб кивал и кивал, его голова двигалась вверх-вниз, как у той собачки на задней полке в машине родителей.
— Поздравляю, — сказал он густым, севшим голосом.
— Спасибо, — тихо ответила она.
— Нет, я серьезно, — произнес он. — Я... рад за тебя.
— Я знаю.
— Знаешь?
— Конечно, — сказала она.
Они смотрели друг на друга. Он улыбнулся. Она осторожно улыбнулась в ответ.
— Ты боялась сообщить мне эту новость? — спросил он.
— Немного, — призналась она. — Так значит, все в порядке?
— Да, все в порядке.
Он подумал об этом. И правда. Более чем в порядке. Это ощущалось... да, как облегчение. Элис снова беременна, и каким-то странным образом ему показалось, что теперь на его совести одной жизнью меньше. Он никогда не думал об этом в таком ключе, не осознавал, что может инстинктивно отреагировать так на новость, которая лишь еще больше отдаляет ее от него.
— Девочка или мальчик? — спросил он.
— В понедельник идем на УЗИ. Думаю, тогда и узнаем.
— Здорово. — Боб все еще кивал. Если он продолжит в том же духе, голова, наверное, отвалится. — Спасибо, что поговорила со мной, Элис. Спасибо за... ну, за всё, на самом деле. Я пойду.
Они попрощались, не касаясь друг друга. Когда она закрыла за ним дверь и он вышел в холодную осеннюю ночь, ему показалось, что шаг его стал легче. Но затем невидимый маятник качнулся внутри грудной клетки, ударив по сердцу, и на мгновение он застыл у машины, согнувшись пополам от боли. Потом маятник качнулся в другую сторону, и он уехал под идиотски жизнерадостную «On Parole» группы Motörhead, выкрутив громкость на полную и подпевая, пока слезы катились по его щекам.
Глава 39
Рыба, октябрь 2016
Бетти Джексон заперла дверь билетной кассы и уже направлялась к выключателям, чтобы погасить вывеску кинотеатра «Риальто», когда Мэл, киномеханик, спустился по крутым ступеням из своей будки.
— Там в зале один парень все еще сидит, — сказал он, крепко держась за перила. Мэл был всего на пару лет моложе ее, но недавно перенес операцию по замене тазобедренного сустава.
— Понятно, — отозвалась Бетти. — А ты не крикнул ему сверху, что мы закрываемся?
— Крикнул, но, по-моему, он спит.
Они вошли в зал вместе.
Она заметила, что это тот чернокожий мужчина в красной шляпе. Она бы окликнула его по имени, но не знала его, ни разу с ним не говорила, хотя он сидел здесь почти каждый день, обычно задерживаясь на несколько часов. Иногда он был единственным зрителем во всем кинотеатре. Когда он оставался один, она слышала, как он говорит по телефону, словно это был его офис. Но на этот раз, похоже, он действительно уснул: подбородок уткнулся в грудь, поля шляпы скрывали лицо.
Бетти пошла по проходу к нему вместе с киномехаником, который, надо отдать ему должное, предложил идти первым, как настоящий джентльмен, но держался прямо за ее спиной. Мужчина сидел, положив руку на свое мощное бедро, и Бетти накрыла его ладонь своей, слегка встряхнув. Шляпа упала. Бетти громко вскрикнула и отшатнулась, налетев на киномеханика. Глаза мужчины были широко открыты и совершенно белые.
Но отпрыгнула она не поэтому; ее собственный
