Изола - Аллегра Гудман

– А сюда мы тоже по Его воле попали?

– Вероятно, так.

– Ты хоть когда‐нибудь в Нем сомневаешься?

– Да.

Я посмотрела на возлюбленного с мыслями о том, как же редко можно встретить человека, который разом и верит, и сомневается. Я всегда завидовала Дамьен и Клэр, чья вера была непоколебимой, но Огюста полюбила всем сердцем за противоречивость души.

Мы стояли среди скал и смотрели на океан. Его воды отливали серебром, а небо было белое, точно жемчуг. Кроме нашего острова, безлюдного и одинокого, вокруг ничего больше не было. Здесь хозяйничали птицы, а земля не могла нас прокормить. Такова была печальная участь тех, кого судьба забросила на самый край света.

– Это ведь жестоко, – произнес Огюст, и я догадалась, о чем он сейчас думает: жестоко обрекать ребенка на жизнь в этой тюрьме.

– Что же нам делать?

– Работать, охотиться, пытаться выжить, – выдержав долгую паузу, ответил он.

Огюст стойко принял нашу беду, я же была ужасно напугана. Какие только страшные мысли не донимали меня. Хоть бы я упала на камни, думала я. Хоть бы у меня случился выкидыш.

В глубине души я надеялась, что так и случится: как ни крути, питалась я скудно и толком не отдыхала. Нам приходилось трудиться не покладая рук, чтобы выжить, и отлеживаться было попросту некогда. Пока Огюст охотился, я таскала воду. Когда Дамьен разделывала мясо, я разводила огонь.

– Мне ребенка не выносить, – сказала я как‐то няне.

– Что это ты говоришь такое? – испугалась она.

– Сама посуди, я же постоянно по скалам лазаю.

– У нас в стране немало женщин, которые трудятся в поте лица и недоедают, но при этом становятся матерями.

Ее слова меня потрясли. Теперь и я одна из многих, подумалось мне. Теперь и я тружусь в поте лица.

Прошло немного времени, и я начала чувствовать, как шевелится ребенок у меня внутри. Сперва ощущения были едва уловимыми, а потом пинки стали решительнее и отчетливее.

Какой же он сильный, удивленно думала я. Наверное, сын родится. А дальше мне представилось, что волосы у него будут светлые, как у Огюста. И мечтания захватили меня.

Я грезила о том, что мой сын станет принцем, поселится в каменной башне и будет править нашим островом. Океан будет плескаться у его ног, птицы присягнут ему, маленькому ребенку, на верность. Он будет кататься вдоль берега на своем коне, и голубоглазая птичья стая расступится перед ним, взмоет в небо по одному мановению его руки, точно десять тысяч острых стрел.

Как‐то ночью я проснулась оттого, что ребенок зашевелился особенно резко. Казалось, мои внутренности – это барабан, а младенец – музыкант, который со всей силы по ним колотит.

– Чувствуешь? – спросила я Огюста. Он накрыл ладонью мой живот и тоже заметил, как толкается наш малыш. Точно вырастет смельчаком, думала я.

– Он будет высоким, – заявил будущий отец.

– И мудрым, – добавила я.

В нас стала просыпаться любовь к нашему чаду, хоть мы и не могли его видеть. Отныне мысль о том, что я могу потерять ребенка, меня страшила, хотя раньше я за нее цеплялась, – и это была самая удивительная из перемен, произошедших во мне. Мне не терпелось поскорее взять свое дитя на руки и прижать к груди.

– Между женщинами и их детьми существует особая связь, – сказала Дамьен, когда мы устроились у пещеры вечером после работы. – Твоя мать тоже ее чувствовала, но ее глаза, увы, закрылись, когда ты явилась в этот мир.

– Увы… – прошептала я. Дамьен не раз рассказывала мне эту историю, но только сейчас я смогла осознать всю ее трагичность.

– А от чего она умерла? – спросил Огюст.

– Ее погубила лихорадка, – ответила Дамьен.

– Ты мне нарочно напоминаешь, чтобы меня запугать? – нахмурилась я.

– Нет, чтобы напомнить, что и ей не терпелось поскорее обнять свое чадо. Этим вы очень похожи, – вздохнула Дамьен.

– Обычно, когда ты меня с кем‐то сравниваешь, исход вовсе не в мою пользу, – сказала я, стараясь свести разговор к шутке.

Но Дамьен будто меня и не слышала.

– И лет ей было столько же, сколько сейчас тебе. Двадцать.

Когда няня ушла спать, Огюст остался со мной под звездным небом.

– Если бы ты умерла, я бы это себе никогда не простил, – признался он.

– Я могу умереть по тысяче причин, – заметила я.

– И все равно виноват был бы я, ведь это я тебя сюда притащил.

– Никуда ты меня не притаскивал, – напомнила я. – Мы приплыли на остров вместе.

К концу сентября вся трава пожухла, а с колючих кустов облетели листья. Ягоды тоже опали и сгнили, остались одни лишь шипы.

В октябре птицы покинули свой город среди скал. Случилось это неожиданно: накануне они еще с криками кружили над водой, а утром вдруг расправили белые крылья и устремились вдаль.

– Вот бы и нам… – начал Огюст, но осекся. Впрочем, ему не было нужды заканчивать свою мысль, ведь я думала о том же: вот бы и нам улететь с ними.

А когда мы проснулись на следующее утро, мир окрасился белым. Даже ветер и тот побелел. Солнце скрылось за снежной дымкой. И откуда только птицы узнали об этом? Как им удалось улететь в последний бесснежный день?

Скалы и камни поменьше быстро покрылись тоненькой коркой льда. Снег похоронил под собой все тропы, к которым мы уже привыкли. Сперва мы думали, что буря скоро уляжется, – сложно было представить, что сугробы наметет так рано, – но ветер и не думал слабеть, а снег все падал и падал.

Нам пришлось утеплиться. Огюст стал носить по две рубашки, а я – по две нижние юбки, и Дамьен тоже. Мы достали из сундука с постельным бельем все, что там оставалось, и постелили на нашу кровать, а сверху еще и парусину положили. В холодные утренние часы особенно тяжело было покидать это теплое гнездышко.

Разводить костер в пещере мы боялись, но разожгли его у самого входа. На нем мы весь день грели камни, а ночью клали их между простыней.

Ветер был таким сильным, что мы уже и не отваживались лишний раз выходить на улицу, а сидели в пещере. Огюст расчертил новую страницу календаря, разметил на ней ноябрь, декабрь и январь. Дамьен, ощупав мне живот опытной рукой, заключила:

– Ребенок родится в марте. Весной.

Весна казалась далекой-далекой страной, до которой не добраться.

Солнце будто подменили: теперь оно почти не грело. Пока мы собирали хворост, стряхивая налипший снег с веточек, вокруг царило безмолвие. Наш белоснежный остров сиял ярче серого неба. Быстро спустились сумерки,