Изола - Аллегра Гудман
Руки у него не дрожали, зубы не стучали. Он не впадал в беспамятство и не забывал, кто мы такие. Отчетливо осознавал, что с ним происходит, и очень хотел поскорее выздороветь.
– Я еще поборюсь, – обещал он, но тело все больше слабело.
Жар усиливался и становилось труднее дышать.
– Будто в гору карабкаюсь, – жаловался больной.
В те дни я ела совсем мало, а если и забывалась сном ненадолго, то и сама этого не замечала. Сутки напролет я просиживала у постели Огюста, пока он боролся за жизнь – да что там, за каждый вдох. Мне казалось, что, пока я смотрю за любимым, Господь не заберет его душу, поэтому мы с Дамьен несли неусыпный дозор. Дни и ночи слились для меня воедино. Я не вела календарь, начатый Огюстом, так что совсем утратила чувство времени.
В какой‐то из дней мой возлюбленный вдруг вскинул голову и вскрикнул, а потом снова лег и задышал гораздо легче и спокойнее. С его тела словно бы спало напряжение.
Я решила, что самый страшный этап болезни миновал.
– Тебе легче? – спросила я.
– Да.
– Поспи, – взмолилась я.
Огюст взглянул на меня с печалью и тревогой.
– Боюсь, если усну, то уже не проснусь.
– Я за тобой присмотрю.
– Ты не сможешь помешать неизбежному.
– Ты обязательно проснешься, – твердо сказала я.
– Прости меня, – пробормотал Огюст тоном человека, готового исповедоваться.
– Тебе не за что просить прощения, – с тревогой возразила я.
– Это ведь я тебя соблазнил тогда, на корабле.
– А мне кажется, все было наоборот.
– Нет, это я во всем виноват, – твердил он, взяв ответственность на себя: поистине мужской поступок.
– К чему вообще рассуждать о вине, – отмахнулась я.
– Случившееся – наказание за мои ошибки.
– Тебе надо отдохнуть, – вмешалась Дамьен, стараясь успокоить юношу.
Но Огюст пропустил ее слова мимо ушей.
– Послушай, – сказал он мне.
– Что такое?
– Дрова всегда должны быть под рукой.
– Знаю, – кивнула я.
– А порох лучше экономить. Когда на море вскроется лед, можно будет начать рыбалку.
– Без тебя не начнем.
– Возьмешь мой плащ, – продолжал он, – и ботинки.
– Нет, – возразила я.
– Ты же видела, как я стреляю.
– Да.
– Возьми ружье и заряди.
– Что?
– Возьми ружье.
– Она же покалечится! – заволновалась Дамьен.
Огюст приподнялся на локтях и продолжил быстро и нетерпеливо:
– Скорее неси его сюда и покажи, что умеешь.
Я взяла разряженную аркебузу и принесла к постели.
– Теперь бери шнур, – велел Огюст. Я послушно взяла кусочек веревки, который служил фитилем. – И покажи, как его поджигать.
Я изобразила, как щелкаю огнивом и подношу к искорке кончик шнура.
– Хорошо, а теперь покажи, как засыпать порох.
Я дунула в ствол – при мне сам Огюст не раз так поступал – и сделала вид, будто засыпаю туда порох.
– А теперь встряхни, – велел Огюст.
Я встряхнула аркебузу и поставила ее вертикально, чтобы приклад упирался в пол, а дуло смотрело вверх.
– Забей порох.
Я достала металлический шомпол, сунула его в длинный ствол и примяла порох, потом вынула шомпол и еще пару раз повторила все с начала.
– А теперь покажи, как ты целишься. Только держи ружье подальше от лица.
Дрожащими руками я вскинула аркебузу на плечо и прицелилась куда‐то во мрак пещеры.
– Возьми фитиль и открой пороховую полку.
Я приподняла дверцу маленького отсека, в котором скопился порох, и просунула под нее кусочек веревки.
– Курок чувствуешь?
Я нащупала курок, и металлический холод обжег мне пальцы.
– А теперь еще разок, все сначала, – велел Огюст.
И я опять изобразила, как заряжаю аркебузу и стреляю из нее.
– Давай заново.
Я повторила действия еще дважды. И четырежды. Оттачивала каждое движение, пока не начали болеть руки, а в душу не прокралось отчаяние.
– Что ж, теперь я спокоен: ты сможешь сама себя защитить. И охотиться тоже, – наконец произнес Огюст.
– Ты же говорил, что это слишком опасно.
– Надо же тебе как‐то выживать, когда меня не станет.
– Прошу, прекрати…
– Всегда носи с собой нож.
– Хватит! – взмолилась я.
– Пообещай.
– Хорошо, я что угодно сделаю, только закрой глаза. Тебе надо немного отдохнуть. А потом ты непременно проснешься.
– Пообещай.
– Обещаю.
Глава 27
Огюст забылся сном, а потом и впрямь проснулся, но уже не мог ни есть, ни пить. Он попытался немного приподнять голову, но тут же обессиленно откинулся назад. Мой любимый весь побелел как мел. Тепло и свет понемногу угасали в его теле. Все, что он знал, говорил и ценил, все, во что он верил, утекало по капле, и я словно бы тоже умирала вместе с ним, ведь всей душой и телом принадлежала Огюсту.
– Пожалуйста, останься со мной, – молила я, но Огюст лишь болезненно скривился: ему тяжело было слышать эти слова. Тогда я поспешила сказать то, во что и сама пока не могла поверить: – Я сделаю всё, как ты говорил. Буду сама охотиться и защищать себя и Дамьен – и нашего малыша. – Пытаясь согреть ледяные руки больного, я молилась, как никогда в жизни. Просила Господа спасти моего Огюста, но взгляд любимого делался все рассеяннее. – Ты меня хоть видишь? – чуть не плача, спросила я.
На это он не ответил. Пробормотал только:
– А где лиса?
– Та, белая? – переспросила я. – Она от нас убежала.
– Нет, все же это была не лиса… – проговорил Огюст.
– Вернись ко мне, – взмолилась я.
– А где мой инструмент? – спросил он.
Страшно было отвернуться от больного даже на мгновенье, но я пошла за цистрой, а когда показала ее Огюсту, глаза у него заблестели.
– Ты была права. Ее лучше сжечь.
– Нет.
Огюст заглянул мне в глаза.
– Что тебе еще с ней делать?
– Я выполню любую твою просьбу, но цистру сжигать не стану.
Он улыбнулся, а я взяла его за руки.
– Останься со мной.
Дышать ему было все тяжелее.
– Жаль, тут нет священника, – едва выговорил он.
Когда Дамьен это услышала, она расплакалась от сочувствия, я же не проронила ни слезинки, устроилась рядом с Огюстом и накрыла его тело своим. Легонько подула ему в нос, в рот, на глаза.
– Вернись, – повторяла я. – Вернись ко мне. Поговори со мной!
Но Огюст молчал.
Я крепко его обнимала, растирала ему ноги, пыталась поделиться
