Обезьяна – хранительница равновесия - Барбара Мертц
Он снова посмотрел на Давида.
– Ты меня сюда довёл. Бог знает как. Насколько всё плохо?
– Выражаясь технически, нож отскочил от его лопатки, – объяснила Нефрет. – Понадобился лишь кусочек пластыря. А теперь вернёмся к тебе. Прежде чем тебя перемещать, я хочу убедиться, что больше ничего не сломано.
– Я в порядке. – Он начал садиться и вскрикнул от боли, когда она крепко упёрлась рукой ему в грудь и толкнула его обратно на подушку.
– А, – протянула она с профессиональным удовольствием. – Ребро? Что ж, посмотрим.
– Твоя манера поведения у постели больного явно нуждается в улучшении, – буркнул Рамзес, стараясь не ёрзать, пока она расстёгивала его рубашку.
Не было никакого предупреждения, даже стука. Дверь распахнулась, и он забыл обо всех своих нынешних болях и недомоганиях в предчувствии того, что его ожидало. Фигура, стоявшая в дверях, была не врагом. А намного хуже. Матушкой.
Я всегда верила в целебные свойства хорошего виски, но в этот раз посчитала необходимым прописать что-то покрепче – по крайней мере, Рамзесу. Мы с Нефрет обсуждали, сломаны ли у него рёбра или только треснули; Рамзес настаивал, что ни то, ни другое, но скоро сломается, если мы продолжим его тормошить. Поэтому я туго забинтовала его, пока Нефрет ловко справлялась с его рукой, имевшей самый отвратительный вид из всех, что когда-либо попадались мне на глаза – даже у Рамзеса. Затем я попыталась дать каждому парню по дозе лауданума[148], потому что, хотя травмы Давида и были поверхностными, его лицо было серым от усталости и напряжения. Но ни один из них не пожелал принимать лекарство.
– Я хочу рассказать вам, что случилось, – начал Давид. – Вы должны знать…
– Я сам расскажу им, что случилось, – перебил Рамзес. Нам пришлось причинить ему немало боли, но я подозревала, что его голос был неровным не только от боли, но и от раздражения.
Тут Эмерсон решил нарушить своё молчание. Тихо сидя у кровати, он не сводил глаз с Рамзеса и однажды, когда думал, что никто из нас его не видит, украдкой и очень нежно сжал руку сына.
– Давай вернём их домой, Пибоди. Если они к этому готовы, нам, безусловно, не помешает военный совет.
Мы запихнули их в карету и повезли домой, Риша бежал рядом. Мы вернулись в гостиную, где я попыталась уложить Рамзеса на кушетку, но он не поддался. Кэтрин тихонько ходила по комнате, зажигая лампы и задёргивая шторы. Затем она подошла и села рядом со мной. Её молчаливое сочувствие и поддержка были именно тем, что мне сейчас требовалось; собравшись с силами, я снова взяла ситуацию под контроль.
– Лучше пусть Рамзес расскажет нам, что случилось, – предложила я.
Мне уже доводилось раньше жаловаться на многословный и театрально-напыщенный литературный стиль моего сына. На этот раз он зашёл слишком далеко в противоположном направлении. Его заключительные фразы были типичны для всего повествования.
– Этот тип ударился головой, когда упал. Как только Давида освободили, мы бросились бежать. Мы бы не сбежали, если бы он не взял инициативу в свои руки и не направился к дому Селима. Я почему-то вбил себе в голову, что нам нужно добраться до Абдуллы.
– И это всё? – воскликнула я.
– Нет, это не так! – выразительное лицо Давида демонстрировало неуклонно нараставшее волнение. – Я видел, что ты сделал, Рамзес. У меня кружилась голова, меня тошнило, мне не хватало воздуха, но я оставался в сознании. – Его взгляд обвёл лица, выражавшие жгучий интерес. – У охранника был нож. У Рамзеса его не было. Казалось, он едва стоял на ногах. Когда он упал вперёд, я подумал, что он потерял сознание, и охранник, должно быть, подумал то же самое, но это был тот трюк, который он нам однажды показал – помнишь, Нефрет, тот, который он сказал тебе не пробовать, если только у тебя нет другого выбора, потому что действовать нужно молниеносно. Нужно броситься под нож и молиться, чтобы противник промахнулся, и ухватиться за его ноги, прежде чем он успеет отскочить.
Нефрет кивнула.
– Молниеносное действие, длинные руки и чертовски удачное стечение обстоятельств. Вот тогда он и сломал ребро.
– Оно не сломано, – возмутился Рамзес. – Простой ушиб. А этот проклятый пластырь чешется как сумасшедший. Даже не знаю, кто хуже, ты или…
– Он пытался нести меня, – произнёс Давид дрожащим голосом. – Я не мог идти, я был слишком слаб. Он мог бы оставить меня и пойти за помощью, но…
– Но мне не хватило ума до этого додуматься, – закончил Рамзес. – Ты не мог бы помолчать, Давид?
– Так не пойдёт, Рамзес, – заявила Нефрет. Её лицо залилось краской, и она вскочила. – Ты упустил всё самое важное. Проклятье, неужели ты не понимаешь, что мы не сможем добросовестно разобраться в создавшемся положении, пока не соберём все факты? Любая деталь, даже самая незначительная, может быть важна.
Эмерсон, слушавший молча, прочистил горло.
– Совершенно верно. Рамзес, мой мальчик…
Нефрет резко обернулась и погрозила пальцем перед его изумлённым лицом.
– Это относится и к вам, профессор, и к тебе, тётя Амелия. То, что произошло сегодня вечером, можно было бы предотвратить, если бы вы не скрыли от нас некоторые подробности.
– Нефрет, – сказал Рамзес. – Не надо…
Мой бедный дорогой Эмерсон выглядел как человек, которого поцарапал его любимый котёнок. С тихим криком самобичевания Нефрет бросилась к нему на колени и обняла его за шею.
– Я не хотела. Простите меня!
– Дорогая моя, упрёк был заслуженным. Нет, не уходи; мне даже нравится, что ты рядом.
Он заключил её в объятия, она спрятала лицо в его широком плече, и мы все тактично сделали вид, что не замечаем рыданий, сотрясающих хрупкое тело. Я ожидала, что она скоро сдастся. Её темперамент совершенно не похож на мой. В чрезвычайных ситуациях она действует так же хладнокровно и эффективно, как и я, но как только ситуация заканчивается,
