Рассказы о следователе Колосове - Георгий Иванович Кочаров

Рябинушкин внимательно прочитал постановление и, отвернувшись в угол комнаты, стал мелко креститься.　

— Как перед богом, говорю вам, гражданин главный следователь, — забубнил он в сторону икон, — нищим живу который десяток лет. Какие у меня ценности, какие деньги? Господь свидетель, что и мясо-то последний раз ел не помню когда. А что касается ростовщичества, то это против веры…　

— Прекратите, Рябинушкин, эту комедию. Я знаю, что вы не едите мяса, и знаю многое другое. Выдадите ценности добровольно или начинать обыск?　

— Ищите, — ответил Рябинушкин, разведя руками. — Я нищ, — и вновь начал креститься.　

Обыск заканчивался. У Рябинушкина не оказалось ни денег, ни ценностей, ни расписок.　

«Что-то я не так сделал, — подумал Колосов, — что-то не так».　

И Колосов решил продолжать обыск.　

На этот раз, подходя к какому-нибудь предмету, он внимательно следил за выражением лица Рябинушкина. Оно оставалось равнодушным, пока Колосов не взял в руки старую меховую шапку. В какое-то мгновение Рябинушкин дернулся к шапке, и это не ускользнуло от внимания Колосова. Он стал рассматривать шапку. Она, казалось, ничем не отличалась от многих других шапок, только разве тем, что была слишком засалена. Но это только казалось…　

— А вы, Матвей Матвеевич, как видно, недурно шить умеете, — заметил Колосов, показывая на аккуратно подшитую подкладку. — Только вот ведь какое дело. Шапка у вас старая: лет ей небось двадцать, а нитки свежие, крепкие. Таких на старых шапках не бывает. Не теми нитками подшивали. Может, вспорете подкладку? Впрочем, лучше уж я сам: у вас руки трясутся, еще поранитесь.　

За подкладкой лежали аккуратно завернутые в небольшие шелковые лоскутки прозрачные, ослепительно засверкавшие на свету граненые камни. На каждом лоскутке стояла цифра.　

— Учет у вас, Рябинушкин, поставлен неплохо, — сказал Колосов. — Четыре бриллианта по 5 каратов, три — по 6 и пять — по 8. Так я понял эти цифры?　

Рябинушкин молчал.　

А еще через две минуты понятые с изумлением смотрели, как Колосов извлекал из-под стелек огромных стоптанных валенок Рябинушкина сотенные купюры. Их оказалось свыше сорока.　

«Как я раньше обо всем этом не подумал, — сетовал на себя Колосов, заканчивая писать протокол. — Ведь можно было догадаться, что не только из-за скупости Рябинушкин ходил круглый год в валенках и старой меховой шапке…»　

Но все же результатами обыска Колосов был недоволен. Он не нашел ни золотой десятки инженера Левина, ни многих ценностей, которые называли Колосову свидетели, заложившие эти вещи ростовщику. А вещей этих было на несколько десятков тысяч рублей.　

На допросе в прокуратуре, постепенно обретая дар речи, Рябинушкин, поминутно крестясь, уверял Колосова, что и деньги и бриллианты его кровные.　

— Всю жизнь копил гроши для того, чтобы купить эти камни. Такая уж у меня страсть к ним, — утверждал он, а затем клялся и божился, что никогда в жизни никому не давал денег под проценты и не брал ничего в залог.　

— Все это наветы моих неизвестных врагов, — причитал Рябинушкин. — По миру хотят меня пустить. Отдайте, Христом-богом прошу… Отдайте камушки… Всю жизнь я в них вложил, ради них нищим жил.　

И жалок и гадок был этот ханжа, протягивающий к Колосову трясущиеся руки, жалка и омерзительна была вся его жизнь стяжателя.　

Колосов твердо был уверен, что остальные ценности он где-то прячет. Но где?　

На очных ставках Рябинушкин все отрицал. Ни одному свидетелю не удалось убедить его сказать правду.　

— Ничего я не знаю, — говорил он односложно. — Никаких вещей в залог не брал и денег никому под проценты не давал.　

«Нет, — думал Колосов, — этого очными ставками не возьмешь: они могут подействовать на того, кто сохранил совесть. Ему же совесть заменили стяжательство и жадность… Жадность, — задумчиво сказал вслух Колосов, вспоминая протягивавшиеся к нему трясущиеся руки ростовщика. — Этот будет цепляться за каждую золотую безделицу до конца. До конца… Придется пойти на хитрость».　

— Как же вы решились на это? — спрашивал его к концу дня прокурор. — Я не могу одобрить ваших действий, ведь это обман. Обман или нет? — строго спросил Колосова прокурор.　

— Возможно, это и обман, Алексей Николаевич, но другого пути я не нашел, да ведь и Рябинушкин долго меня обманывал.　

— Ничего себе довод. Надеюсь, что ничего подобного я от вас больше никогда не услышу. А сейчас расскажите мне все сначала и поподробнее. Посмотрим, так ли безвыходно было ваше положение.　

Прокурор откинулся на спинку кресла и приготовился слушать.　

— После того как у Рябинушкина были найдены бриллианты и деньги, — начал Колосов, — я твердо убедился в том, что свидетели говорили правду. Рябинушкин — крупный ростовщик. Но если это так, то где же многочисленные ценные вещи, которые ему закладывали, где расписки, которые он отбирал, давая деньги под большие проценты? И ценности и расписки нужно было найти, иначе изобличение Рябинушкина в ростовщичестве представлялось затруднительным. Дома у Рябинушкина, как я уже вам говорил, мы произвели самый тщательный обыск. От нас ничего бы не укрылось. Там нет ни ценностей, ни расписок. Значит, они на стороне, но как узнать, где именно? Я попытался выяснить, не мог ли он хранить вещи у кого-нибудь из родни. Но оказалось, что Рябинушкин уже много лет назад порвал связи со всеми родственниками, а двух своих сыновей проклял и выгнал из дому еще во времена нэпа за то, что они отказались помогать ему в грязных финансовых комбинациях, а хотели учиться и честно работать. Единственно, кто изредка его навещал — дочь Екатерина. Ей он позволял раз в несколько месяцев убирать комнату. Знакомств у него никаких не было. Его все терпеть не могли за ханжество, а сосед по квартире просто чурался, подозревая в скупке краденого. Рябинушкин жаден до последней степени. Вы не представляете, как он смотрел на свои бриллианты! Вряд ли он мог доверить ценности кому-либо. Но все-таки они у кого-то находятся… И если это так, то Рябинушкин — я в этом глубоко убежден — не отказался бы ни от одной золотой безделушки, ни от одного камня…　

— Тогда-то вы и решились на свой эксперимент? — перебил прокурор.　

— Да, Алексей Николаевич. Оставив Рябинушкина у себя в кабинете, я ушел, заверив его, что ценности все равно найду. Через три часа я вернулся и сказал Рябинушкину, что он может идти, так как все в порядке. Он спросил, что значит «все в порядке».　

«— Это значит, что я нашел ваши ценности, — сказал я. Услышав от