Найди меня в лесу - Алиса Бастиан
Что это за дура?
Она плохо выглядела, но чувствовала себя ещё хуже. Желудок выворачивало, руки тряслись. Нора с силой ударила по стене. Потом ещё, ещё, ещё… Побежала на кухню, схватилась за сковородку с пловом, намереваясь его выбросить, но лишь обожглась. Закусив губу, села на стул, попыталась собраться с мыслями.
Милый Луукас, ты один меня понимал, и вот посмотри, что со мной стало.
Нора сидела на стуле не меньше получаса, вспоминая то Луукаса, то лживого Олафа, то Марту, то бедную Камиллу. Думала о других, чтобы не думать о себе. О том, какая же она идиотка. И о том, что теперь её жизнь станет ещё бессмысленнее. Удивительно, но пасьянс её не обманул. Нора расправила руками салфетку, лежащую для украшения в центре стола. Светло-голубая, в двенадцать рядов, она не отличалась ничем особенным, кроме того, что Нора очень давно связала её собственными руками. В той далёкой эпохе, когда ещё надеялась связать что-то и из своей жизни. Ей она даже не казалась красивой. Но Луукасу нравилась эта салфетка. Нравилась ему и сама Нора. Правда, недолго. Ровно столько, сколько она позволяла себе ему нравиться.
За последние три дня Нора рассматривала себя в зеркало чаще, чем за последние три года. Что из этого было ненормальнее? Каждый раз ей не нравилось или нравилось в себе что-то новое, из чего можно было заключить, что постоянной красотой она не обладает. В ней не было ничего врождённо красивого, чем можно было бы гордиться. В последний раз её вдруг ужаснули глаза. Немного выпученные, какие-то рыбьи. Она никогда этого не замечала. Глаза и глаза. Но стоило чуть тронуть ресницы тушью, и пучеглазость становилась настолько очевидной, что игнорировать её было невозможно. Хотя, конечно, глаза были не единственной её проблемой. Основная же, как поняла теперь Нора, заключалась в том, что вся она была безбожно невзрачна, а кое-где и откровенно страшна. Преимущественно пасмурно, местами осадки со дна души, возможны грозы самоуничижения. Луукас говорил Норе, что она красива, но то было пятнадцать лет назад. Подурнела ли она за это время, или уже тогда была такой?
За стенкой раздался девчачий чих, и Нора от души пожелала Олафу сдохнуть. Потом взяла телефон. Ну вот и всё, подумала она.
Хватит его «покрывать».
Второй раз за вечер она набрала номер полиции.
64
Как назло, каждый раз, когда Олаф приходил в магазин, Нора была за кассой. Но после того, что она наплела полиции, игнорировать её было невозможно, и он вставал в очередь к ней, отчего она чуть ли не по-заговорщически ему подмигивала. Он улыбался ей, потому что боялся, как бы она не наплела кому-нибудь чего-то ещё, и Нора принимала его улыбку за чистую монету, за искренний интерес. Это было отвратительно, и Марта с ним согласилась бы. Если бы не бросила. Так что теперь только Нора Йордан ему и осталась. Женщина, совравшая ради него полиции.
Может быть, он слишком к ней строг?
Почему она не могла прицепиться к кому-нибудь другому?
Презрение курсировало по телу Олафа, ползло по венам, устремлялось в лёгочные артерии, пока он наконец не понял, что не может больше дышать. Не может терпеть Нору Йордан. Находиться рядом с ней было невыносимо. Смотреть в это безжизненное белёсое лицо, слушать на что-то рассчитывающий голос, чувствовать слишком пряный парфюм. Раньше она не пользовалась ни косметикой, ни духами. Эти изменения его раздражали. Как будто Нора рассчитывала, что сможет заменить Марту.
Как будто хоть кто-то мог её заменить.
Когда Олаф захлопнул дверь, оставив Нору стоять на лестничной площадке, он наконец смог вздохнуть свободно.
Нора проявляла к нему милосердие и сострадание, но всем своим видом выражала это настолько явно, что подступала тошнота. Олафу не нужны были ни её проснувшаяся соседская забота, ни её навязчивое общество. Он не планировал её обижать, да и кто мог бы обидеть Нору Йордан? Безэмоциональную, пустую, словно белый лист бумаги. Олаф не собирался ничего на нём писать, однако Нора, похоже, рассчитывала на что-то другое. Он до последнего этого не понимал, хотя её внимание понемногу начинало действовать на нервы, но после совместного обеда ему вдруг открылась истина. Нора Йордан жила в своих фантазиях, трактуя его поведение так, как ей того хотелось. Его вежливость она принимала за интерес. Попытки избежать общения — за смущение. Разговоры о Марте — за напоминание о том, что им не следует торопиться.
Торопиться делать то, о чём она соврала полиции.
То, чем он никогда не занялся бы с Норой Йордан.
Может, пропустим эту стадию, сказала она, и от того, что она посмела думать, будто он начнёт изменять с ней Марте, в глазах Олафа вскипела тёмная ярость, но и её Нора поняла так, как ей хотелось. Она видела, что он отчаянно сопротивляется её любви и их будущему, но знала, что ему просто нужно время. И ужин из трёх блюд. Нора Йордан была пресной, как несолёная картошка, и даже рыжина её была блёклой, словно завалявшаяся перемороженная вялая морковь. Нужно было открыть ей глаза, для её же блага, им ещё жить и жить по соседству. Рано или поздно это пришлось бы сделать, но ещё одних посиделок с Норой Олаф не выдержал бы. Лучше рано, чем слишком поздно. Сердце Олафа упало, когда он увидел её лицо. После того, что он сказал.
Но не дышать он больше не мог.
65
Расмус Магнуссен вовсе не был африканским деревом, но кое-что общее у них всё же имелось. И всегда, и прямо сейчас. Они оба кровоточили. Из спиленного ствола или свежих зарубок начинал сочиться густой тёмно-красный сок, пугающего вида смола, и казалось, будто несчастное дерево истекает кровью. Потому его и прозвали кровавым. Душа Магнуссена прозвища не имела, но это ничего не меняло.
Расмус сидел на старом деревянном полу, вжимаясь спиной в стену, обхватив колени руками. Точно так же, как пятнадцать
