Найди меня в лесу - Алиса Бастиан
Но ему и не пришлось. Когда Расмус вернулся в город, Хельга была уже год как мертва. Он нашёл её могилу на кладбище и стоял возле неё так долго, что до смерти замёрз, как и белая роза в его руке. Он не знал, что Хельга умерла. В его голове никак не укладывалось, что она ушла из мира так рано. Там же, в голове, она всё ещё оставалась девятнадцатилетней девчонкой, острой как бритва, с горящими глазами и голодными руками, обвивающими его так крепко, что перехватывало дыхание.
Если Камилла была его дочерью, быстрое замужество Хельги становилось ещё более объяснимым. Расмус знал, Хельга любила его, но даже если бы по какой-то причине он вышел на свободу гораздо раньше, они не смогли бы быть вместе. Счастливой семьи всё равно бы не получилось. Хельга была матерью, настоящей матерью, не такой, как его собственная. Она бы не пошла на это, даже если бы очень хотела, он и сам бы не пожелал им такой участи. У Камиллы должно было быть нормальное детство, интересная юность, смелое будущее. Её отцом должен был быть Урмас. Она должна была быть дочерью мэра.
Если бы кто-то узнал правду, она навсегда осталась бы дочерью убийцы.
60
Нора ненавидела ходить в магазин в день, когда она там не работает. Но вчера она так устала, что сил не было даже прикинуть список покупок, не то что бродить с тележкой вдоль рядов. Поэтому в свой законный выходной она оделась, взяла две сумки и пошла в «Консум». Иначе можно подумать, что у неё кроме «Гросси» вообще нет никакой жизни.
Если даже и так, Норе не хотелось, чтобы это было так очевидно для других.
Через полчаса она везла на кассу тележку, набитую овощами, мясом, курицей, фруктами, хлебом, соками. Вроде всего понемногу, но вместе набралось внушительно. Хорошо, что она взяла две сумки. Всё-таки она не привыкла готовить на двоих. На кассе самообслуживания Расмус Магнуссен сражался с упрямым монитором. Что-то явно не работало, и его это вовсе не радовало, но кнопку «Помощь сотрудника» он нажимать не собирался. Норе вдруг захотелось помочь ему, но подошла её очередь выкладывать продукты на ленту. Отъезжать из очереди, объезжая сзади стоящих, чтобы направиться к преступнику, которого заклеймил весь город, — не лучшая идея. Хотя Нора всё ещё искренне не понимала всеобщего презрения, граничащего с ненавистью. Можно подумать, за столько лет городок не смог стряхнуть с себя шок. Полная чушь. Половина из них наверняка даже не была знакома с матерью Магнуссена. И потом, если бы она убила своего сына, подвергалась бы она сейчас тому, что приходится терпеть Расмусу? Что-то Нора в этом сомневалась. Но одно она знала точно: с таким отношением убийца юной Камиллы заставит Расмуса потесниться в очереди за «тёплыми» чувствами соотечественников.
С трудом дотащив сумки до дома, Нора наконец перевела дух. Вымыла руки, переоделась, разгрузила продукты. Что-то на стол, что-то пока в холодильник. Который, кстати, начал подтекать. Словно пускал слезу от умиления — Нора давно не забивала его таким количеством продуктов. Она вообще ела немного. Как будто долгие годы не испытывая почти никаких чувств, отвыкла и от чувства голода. Невероятно, но это время подходило к концу. А вот до прихода Олафа времени было ещё достаточно.
Вчерашний пасьянс — полнейшая чушь. Как можно было быть такой идиоткой? Нора засучила рукава, заколола волосы.
У неё было много работы.
61
С тех пор, как убил её, Расмус больше никогда не называл её матерью. Вообще-то старался не думать о ней вовсе, но если уж приходилось, то в мыслях называл её местоимением она. За пятнадцать лет он почти забыл её имя.
Имя, которое теперь резало его без ножа. Передавалось из уст в уста. Плескалось в скорби и сожалении.
Хельга назвала дочь в честь бабушки, заслуженной учительницы, всеобщей любимицы.
В честь Камиллы Магнуссен.
Если бы он не убил Камиллу Магнуссен, Камилла Йенсен сейчас была бы жива. Потому что тогда Расмус не сел бы в тюрьму, а женился на Хельге, и, наверное, они вообще бы здесь не жили, а если бы и жили, то не отпускали дочь на такие вечеринки. А если бы и отпускали, то Расмус приезжал бы за ней на своей машине, за ней и парочкой её друзей, чтобы Камилле было не так неловко. Они бы хихикали на заднем сиденье, пока проезжали сквозь лес, за которым лежал пляж, где Камиллу никогда бы не нашли мёртвой.
В тюрьме Расмус прочитал всю Библию. Дома у матери она лежала в верхнем ящике комода, но никогда не привлекала его. Многие говорили, что нашли там какие-то ответы, и Расмус тоже надеялся обнаружить что-нибудь для себя. И хотя для этого ему скорее следовало читать книги по семейной психологии или психиатрии, кое-что из Библии ему всё-таки запомнилось. Преданы также будете и родителями, и братьями, и родственниками, и друзьями, и некоторых из вас умертвят; и будете ненавидимы всеми за имя Моё. Самое точное описание его жизни, за исключением того, ненавидели его за имя его матери, а не Бога.
Когда Магнуссен вышел на свободу, он был полон надежд. Хрупких, едва осязаемых, но всё-таки. Встреча с городом развеяла их. Расмус хотел ненавидеть их всех, особенно Урмаса Йенсена. Взрастить эту ненависть чёрной, как смоль, острой, как нож, и всадить ему в спину, как пятнадцать лет назад сделал его друг. Но Расмус уже не чувствовал ненависти, сколько ни старался. Кто говорит, что он во свете, а ненавидит брата своего, тот ещё во тьме, и во тьме ходит, и не знает, куда идёт, потому что тьма ослепила ему глаза.
Это могло бы кое-что значить. Прощение. Очищение. И значило бы, если бы не убийство Камиллы.
Расмус чувствовал гнев. Не пожирающий, разрушающий всё и всех вокруг, наполнявший его мать, выплёскивающийся из неё через край. Его гнев был страшнее. Опаснее. Он был тихим. Затаившимся. Выжидающим. Тем, что завладеет не только его душой, но его разумом, телом, поступками. Тем, что в какой-то момент превратится в импульс, уничтожающий жизнь, — и не только его.
Камилла мертва. Его дочь мертва. Какой-то отморозок лишил её жизни. Убил невинную девочку. И бросил её. Не мстите за себя, возлюбленные, но
