Сладкая штучка - Даффилд Кит

– Ты ведь там, да?

У меня замирает сердце. Он рядом с дверью в чулан.

– Я видел, свет был включен всего пару секунд назад… – Кай смеется низким отрывистым смехом. – Это что – прятки для взрослых? Если так, я вот-вот выиграю.

Я в панике смотрю вправо-влево и замечаю прислоненную к стопке старых полотенец ручку от швабры, вернее, обломок ручки, так что один конец у него закругленный, а второй острый.

Быстро, можно сказать, молниеносно устанавливаю его под дверную ручку.

Тишина.

Потом слышу тихий хруст коленей Кая – это он садится на корточки возле чулана.

– Только дуну пару раз – дом развалится тотчас…

Начинает дергать дверную ручку.

Дергает и трясет, снова дергает так яростно, как будто пытается вырваться за врата ада.

А потом вдруг резко перестает.

– Бек? Что происходит? – Шумно выдыхает. – Что ты там вообще делаешь?

Я меняю позицию – становлюсь на колени и упираюсь ладонями в пол, словно какой-то зверь перед прыжком. Теперь я готова.

– Это был ты.

Голос у меня хриплый, потому что к этому моменту я уже успела наглотаться пыли.

– Чего? Ты о чем вообще?

Слезы наворачиваются на глаза.

– Под кроватью. – И тут уже слезы ручьями текут по щекам. – У меня под кроватью, когда мы были детьми. Я думала, что схожу с ума, потому что по ночам вижу у себя в комнате эту жуткую девочку… Но тогда, все то время… Это был ты.

Кай хмыкает, я слышу, что он реально надо мной насмехается.

– Я вообще не представляю, о чем ты…

– Не ври мне, Кай. Даже не пытайся. Я нашла свой дневник с этими твоими… рисунками. И я прямо сейчас вижу тебя на фото из «Вестника». Это был ты. Это был ты, это был ты…

– Просто прекрасно! – Слышу, как он встает, наверняка держась за перила. – Прекрасно… чтоб тебя. Это был я. Довольна?

Он сказал это, произнес вслух, и это его признание для меня как удар в грудь. Я пячусь, насколько это возможно, от двери, а это полметра, упираюсь спиной в стену и чуть не захлебываюсь слезами.

– Но я делал это… – Кай выдерживает паузу, а потом понижает голос, включая гипнотическую интонацию горца: – Я так поступал лишь только потому, что был в тебя влюблен.

Я в ответ на это признание издаю похожий на отрывистый лай звук, корчусь и блюю на пол прямо у себя под ногами и руками. Блевота смешивается с пылью и впитывается в хлам на полу, а я начинаю рыдать и, рыдая, икаю и кашляю от этой самой пыли.

– Нет… нет… прошу…

– Не вини меня в этом, Бек. – Теперь голос Кая не направлен прямо на меня, я слышу тихий шорох, – наверное, он сел на пол возле двери в чулан. – Ты ведь даже не представляешь, каким было мое детство.

Вытираю рот тыльной стороной ладони и так размазываю противную слизь по щекам.

Запах отвратительный.

– Я был маленьким мальчиком, очень грустным маленьким мальчиком, это ты можешь понять?

Теперь его голос такой, будто он прижимается щекой к двери. Прямо слышу, как его однодневная щетина прикасается к двери чулана.

– Мы переехали сюда, в этот ваш город, и я никого здесь не знал, и, спасибо моим братьям, все здесь нас не принимали. Чего там не принимали, нас знать не хотели. Короче – ненавидели. Мы ведь воровали в магазинах, затевали драки и все такое… А все это, это не мое, понимаешь? Я был ранимым, я остро на все реагировал.

Тут я сажусь, прижимаю колени к груди и обхватываю себя за плечи. Мне становится холодно, в висках стучит. Наверняка это отголоски текилы.

– Мои братья были теми еще жестокими говнюками, вечно задрачивали меня из-за моих очков и слишком длинных волос. Сладкая штучка. Так они меня называли. Ага, через губу так называли: Кай – сладкая штучка. И еще мой папаша, он бил меня так, что от его оплеух в ушах звенело. И однажды я просто сбежал. Бежал в темноте по городу, бежал, плакал, и мне было так одиноко и плохо, потому что я понимал, что всегда буду один и никто никогда не разделит мое одиночество.

И я, пока вот так бежал, вдруг оказался перед твоим домом. Помню, тогда подумал, что вот он дом, где живет настоящая, то есть счастливая, семья. В этой семье все любят друг друга, смеются… В общем, нет в этой семье места ненависти и разным там страхам.

Кай умолкает, как будто сознает, насколько его рассказ не имеет отношения к реальности. Я крепче обхватываю руками колени.

– Дверь была не заперта. Поэтому я просто вошел внутрь. Поболтался там, потрогал всякие ваши вещи, а потом поднялся наверх в твою комнату. И там была ты. Ты спала, и я никогда в жизни не видел никого красивее тебя. И тогда я захотел стать твоим другом.

Кай закашливается, как будто ему трудно говорить, но потом все же продолжает:

– Но ты бы не стала моей подругой. То есть не стала бы, если б мы встретились при дневном свете. Я точно это знал, потому что понимал, что я какой-то, ну вроде как шизик. И поэтому я по ночам прокрадывался в твой дом, лежал на полу у тебя под кроватью, или наблюдал за тобой, пока прятался в шкафу, или просто стоял у твоей кровати и смотрел на тебя. Я снимал очки, потому что в темноте они ни к чему, а без них я чувствовал себя гораздо свободнее. В общем, я чувствовал себя норм.

Сразу вспоминаю ту запись в дневнике:

(Сегодня – ночь в шкафу)

– Иногда ты просыпалась. Ну, не на самом деле, а вроде как просыпалась. Ты была типа в трансе. И ты была тогда такая красивая, прям как Белоснежка.

С трудом сдерживаюсь, чтобы не заскулить и не захлюпать носом.

(сегодня – я в ее платье)

– И мне хотелось к тебе прикоснуться.

Я прикрываю глаза, в голове вспыхивают яркие и четкие картинки. Он прихватывает зубами мой сосок. Его ногти впиваются мне в кожу. Он входит в меня.

– Но я тебя не трогал.

Картинки растворяются, я делаю неуверенный вдох и крепко зажмуриваюсь. Господи, как жаль, что это не сон или не одна из моих галлюцинаций. От сна хотя бы можно пробудиться, а от галлюцинаций очухаться.

– Поначалу.

Тут же распахиваю глаза.

(сегодня – ночь в одной кровати)

Внутри меня что-то щелкает. В животе как будто запускается адский двигатель, все страхи, омерзение и печаль смешиваются и преобразуются в гнев. Я встаю на коленях и молочу кулаком в дверь.

– Ты воплощенное зло, знаешь это?

Кай снова хмыкает, как будто я его забавляю.

– Я не делал ничего плохого, Бек. Если подумать, все мои тогдашние порывы и действия можно назвать романтичными. Не находишь?

Разжимаю кулаки и теперь упираюсь в дверь ладонями с широко расставленными пальцами. Кажется, еще секунда или две, и я надавлю на дверь, она распахнется, и у меня появится шанс вцепиться ему в горло.

– Романтичными? Ты в своем уме?

Пауза. Судя по звукам, он развернулся.

– Мы с тобой, ты и я – две стороны одной медали.

Презрительно фыркаю:

– Я и близко на тебя не похожа.

Теперь мы сидим лицом к лицу. Я это чувствую. Между нами только дверь чулана из старых, высохших досок.

– Раньше ты так не считала или уже забыла?

Прищурившись, смотрю на дверь.

– Что?

– Мы с тобой в чем-то похожи. Ты и я – это твои слова, ты сказала это меньше часа назад, прямо перед тем, как я вставил в тебя свой член.

С силой ударяю кулаком по стене, с потолка на голову сыплется пыль.

– Я пойду в полицию. Расскажу о том, что ты делал.

Кай снова смеется.

– И сколько мне тогда было? Девять? Они ничего не смогут сделать, даже будь у тебя доказательства, которых нет. Да и вообще, в чем было мое преступление?

– Не знаю… взлом с проникновением.

– Ваша дверь была не заперта.

– И все равно это незаконное проникновение. И сталкинг.

– Нельзя привлечь ребенка за сталкинг, – возражает Кай, но уже не так уверенно, как раньше. – И ты тоже не можешь меня судить. – Теперь голос у него какой-то придушенный, но при этом звучит громче. Наверное, прижался губами к двери. – Ты не можешь винить меня за то, что я тогда делал, потому что у меня не было гребаного выбора. Не было выбора, понятно? Мой отец был жестоким, злобным ублюдком, и я его боялся. Бо-ял-ся. Были вечера, когда мне казалось, что он хочет меня убить.