Человек-кошмар - Джеймс Х. Маркерт

– Бернард заказал его во время поездки в Италию, куда отправился, чтобы помочь двум отчаявшимся детям, которых мучили кошмары – девочкам-близняшкам из маленькой прибрежной деревушки неподалеку от Гроссето. – Кристина на время умолкла, потуже завязывая пояс халата, словно внезапно вспомнила о приличиях. – На пути через Тоскану он успел поговорить про работу в Блэквуде с пятью знаменитыми мастерами мозаики. В результате выбрал маленького нервного художника из Флоренции, которого звали Никколо Трибиолто.

Миллзу хотелось вернуться к нужной теме, но Кристина продолжала заваливать его подробностями, словно делала презентацию по истории мозаики.

– Художник прибыл на корабле уже в следующем месяце. Он работал не покладая рук, и поначалу дело двигалось быстро, однако спустя несколько месяцев темп создания мозаики сильно замедлился. Результат получался превосходным, но работа заняла слишком много времени. Горничные нередко заставали Никколо сидящим на незаконченном мозаичном полу и уставившимся, словно в трансе, в коридор, ведущий в атриум, откуда доносилось пение птиц и шорох мотыльков. Вам известно об этой комнате, детектив?

– Да, я видел ее.

– Ближе к концу проекта Бернард обнаружил юного художника стоящим посреди ночи у стен атриума, куда тот пытался заглянуть через стекло. Бернард отвел его обратно к мозаике, попросил поскорее закончить работу и, прежде чем отправиться спать, предупредил флорентийца, чтобы тот никогда не заходил в эту комнату. На следующее утро Бернард обнаружил, что пол закончен. Никколо, казалось, уснул сразу после, прямо на плитках. Бернард попытался растолкать художника и понял, что тот мертв.

Миллз оторвал взгляд от мозаики.

– Причина смерти?

Кристина Букмен пожала плечами и скрестила руки на груди.

– Официально ее не установили. Вы же знаете тогдашних врачей. Порой они ставили диагноз чуть ли не наугад. Но сам Бернард у себя в дневнике написал, что художник, похоже, умер от страха. Можете себе такое представить?

В коридоре внезапно появился Майкл Букмен, муж Кристины и отец пропавшего мальчика, – он вышел из кухни, держа в руках миску с хлопьями. Ел на ходу, не обращая никакого внимания на стоявшего в дверях Миллза, а потом просто скрылся в другой комнате.

– Мой муж психически нездоров.

Она встала на цыпочки и прошептала ему на ухо:

– Он взрослый мужчина, но ему все еще снятся кошмары.

Ее губы задержались у его уха так надолго, что Миллз испугался, как бы она его не поцеловала. А потом она отступила.

– Я никогда его не любила. Эту его заячью губу, может, и подправили в детстве, как и пальцы, но он все равно выглядит чудовищем.

– Миссис Букмен, пожалуйста, я хотел бы задать вам несколько вопросов, и сразу уйду. О вашем старшем сыне, Бене.

Сказанное поразило ее.

– О Бенджамине? Что с ним?

– На днях я нашел в ящике его стола несколько набросков, которые меня насторожили.

Глава 21

Не считая того, что у него отобрали сотовый телефон – последнюю связь с миром за пределами решеток этой холодной тюремной камеры, любезно предоставленной ему детективом Блу в лучшем подвале полицейского участка, – Бен был даже рад своей изоляции здесь.

Оставшиеся две камеры из трех пустовали. Тишина давала ему возможность подумать.

Полиция, без сомнения, нашла то, что он прятал в коробке, запертой в ящике письменного стола, и, конечно, сделала неверные выводы. Были и плюсы: его арестовали в полицейском участке в обстановке полной секретности. Пресса наверняка считала, что он все еще сидит на допросе.

Из дома он вышел около полуночи, а сейчас было три утра.

Совсем скоро журналисты начнут задаваться вопросом, почему он до сих пор внутри.

Первые полчаса он пытался завязать беседу с охранником, но тот не стал ее поддерживать. Тогда Бен начал мерить шагами тесное пространство своей камеры. Потом сел на койку и полез в карман за телефоном и фляжкой, не сразу вспомнив, что их там уже нет. От скуки и нервозности он снова принялся расхаживать по помещению. Спустя еще двадцать минут прилег на койку, вытянувшись в полный рост на жестком пружинном матрасе. Подушка была плоской и пахла плесенью, но стоило Бену закрыть глаза, как ему показалось, что он вполне может уснуть.

Задремать он, однако, не успел – вдали с грохотом распахнулась дверь. Бен поспешно сел. В подвал кто-то спускался. Судя по звуку шагов на лестнице, это была женщина. Он подошел к решетке в надежде увидеть Аманду. Она простила его и пришла, чтобы все исправить. Но это была не Аманда. Женщина, вышедшая из тени и кивнувшая охраннику в ответ на произнесенные им слова «Десять минут», не находилась на восьмом месяце беременности. Впрочем, у нее уже было трое детей в Нью-Йорке, и теперь она стала похожа на их покойную мать.

– Эмили?

Его сестра подошла ближе и остановилась по другую сторону решетки. На дворе стояла глубокая ночь, а Эмили была одета в бежевый деловой костюм, словно собиралась на встречу с очередным своим пациентом. Красивое вытянутое лицо так сильно напоминало материнское, что его это нервировало.

– Что ты натворил, Бен?

– Эм… Я не знаю. – Он сразу за нее испугался. История Блэквуда имела к ней, в отличие от Аманды и Бри, самое непосредственное отношение. – Возвращайся домой. Тебе не следовало приезжать.

Как только ее пальцы коснулись его руки через решетку, он понял, что на самом деле считал иначе. Сколько бы он ни мучил ее своими выходками в детстве и ни пугал придуманными им историями, пока они росли, Эмили всегда выступала буфером между ним и всем случающимся в реальном мире дерьмом – когда бабушка Джейн умерла от рака, когда дедушка Роберт скончался в психиатрической лечебнице Освальд. Даже когда их родители съехали с дороги и погибли в автокатастрофе, она сумела привести его в чувство.

– Я же сказал тебе, что со мной все нормально.

Она вытерла слезы с его щек.

– Поэтому я и приехала. Твое «нормально», Бен, это всегда крик о помощи. Красный флаг, подающий сигнал о том, что уже не стыдно размахивать белым.

Бен, как в замедленной съемке, сполз на пол, и она последовала за ним, повторяя его движения по другую сторону решетки.

– Тебе не обязательно всегда быть сильным.

Он почувствовал ее руку на своих волосах, на щеке, и впервые с тех пор, как тринадцать лет назад исчез