Что скрывает прилив - Сара Крауч

– Я непременно вернусь, – пообещал он. – А знаешь что? Сегодня же двадцать второе? Давай условимся: ровно через четыре года, двадцать второго августа, мы встретимся у этого дерева. К тому времени я закончу колледж. Где бы ты ни была, где бы я ни был, куда бы нас ни занесла жизнь – мы встретимся прямо здесь.

Накита склонила голову, поцеловала его ладонь.

– Хорошо, – прошептала она.

Элайджа отстранился и приподнял ее лицо за подбородок.

– Я серьезно, – сказал Элайджа, глядя ей в глаза таким яростным взглядом, которого она никогда прежде не видела. – Я вернусь за тобой, Накита.

Она кивнула.

– Я приду.

2

22 августа 1977 года

Накита пальцами зачерпнула сало из консервной банки. Закинула кусочек в небольшое углубление, которое проделала в горке муки, влила в него чашку теплой воды и, вращая миску, принялась ловко месить получившуюся массу, формируя ком теста. За спиной заскрипели половицы, и Накита прервала свое занятие.

– Доброе утро, ба, – сказала она, не отрываясь от работы. – Ты рано встала.

Накита не обернулась – она и без того знала, что бабушка, стоя в дверях кухни, наблюдает за тем, как она месит тесто. Бабушкин неодобрительный взгляд прожигал ей спину, как раскаленный утюг.

Накита скатала из теста три шарика, шлепнула их на потрескавшуюся пластиковую столешницу и, глубоко вздохнув, повернулась.

– Ну, говори уже.

– Кайлен в курсе, куда ты собралась?

Накита вернулась к тесту. Очередной кусочек жира отправился в шипящую на плите сковородку, запузырился по краям и растаял.

– Я ему ничего не обещала.

Тонкие половицы снова скрипнули, когда бабушка сделала шаг вперед.

– Мой вопрос был не об этом.

Накита не ответила; бабушка подошла и пальцами, изломанными артритом, тронула ее плечи.

– Накита, я просто хочу уберечь тебя от боли, которую сегодня ты впустишь в свое сердце.

– Будет больнее, если я не пойду, а потом узнаю, что он меня ждал, – тихо сказала Накита.

Бабушка отпустила ее и принялась скрюченными пальцами раскатывать шарики теста в толстые диски. Накита приняла это за знак молчаливого согласия, но то, что бабушка смирилась с ее намерением, вовсе не значило, что она его одобряет.

Кусок теста с громким шипением коснулся дна сковородки, и Накита, оставив бабушку хлопотать у плиты, сложила в холщовую сумку два яблока, полоску вяленой форели, завернутую в бумагу, и пару горячих лепешек. Третью лепешку она намазала медом, разрезала пополам и вручила бабушке кусок побольше.

Они прошли на террасу, где в лучах восходящего солнца стояли два кресла-качалки ручной работы. Провисшая алюминиевая крыша отбрасывала на крыльцо искривленные тени. Они начали завтракать в приятной тишине, но бабушка не собиралась отступать.

– Может, ты все-таки скажешь Кайлену…

– Прошу, не надо, – оборвала ее Накита, глядя на бабушку умоляющим взглядом. – Кайлен – хороший человек, но он еще молод. Как и я. У нас впереди много лет, чтобы решить, хотим ли мы быть вместе.

– Он уже все решил, Накита. Если ты позволишь ему, он обеспечит тебе хорошую жизнь.

Накита откусила кусок лепешки и посмотрела на реку, окрашенную рассветом, которая виднелась за грунтовой дорогой. Огибая сосны, она безмолвно несла свои воды на запад. На берегу лежали два перевернутых каноэ. Одна лодка, неуклюжая, грубо выдолбленная и потрескавшаяся от времени, принадлежала ее отцу. Вторую в начале лета им подарил Кайлен – она отличалась изяществом и была выдолблена с необычайным для двадцатичетырехлетнего парня мастерством. Накита не могла отделаться от мысли, что это своего рода взятка.

– Помнишь, как-то раз в детстве ты застукала меня на крыше с пучками вороньих перьев?

Бабушка рассмеялась дребезжащим смехом и тут же закашлялась.

– Тебе, милая моя, взбрело в голову, что если ты изо всех сил будешь махать своими малюсенькими крылышками, то взлетишь прямо над лесом.

– Ты заставила меня слезть, – задумчиво продолжала Накита. – Я спросила, расскажешь ли ты маме, а ты ответила, глупости, зачем ее зря тревожить.

Она кивнула.

– Здесь то же самое, – уверенно сказала Накита. – От того, что я скажу Кайлену, будут одни проблемы.

Она доела лепешку и слизнула с большого пальца капельку меда.

– Возможно. – Бабушка поднялась с кресла, вглядываясь в лицо внучки. – Но Элайджа уехал давным-давно, он поди и думать забыл про свое обещание. Я просто надеюсь, к заходу солнца ты спустишься с крыши целой и невредимой.

Накита еще немного посидела на крыльце, глядя, как подле каноэ бурлит река.

– Возможно, – прошептала она.

Перед выходом Накита порылась в старой косметичке, набитой дешевой косметикой, которую ей подарили на четырнадцать лет. Половина тюбиков высохла и пользоваться ими было невозможно, но ей все-таки удалось выудить немного черной туши и темно-вишневого блеска для губ. Бабушка расчесала ей волосы так, что они засияли обсидиановым блеском, и Накита не стала по привычке заплетать их в косу, а оставила распущенными.

Она надела черный топ на бретельках, еле дождалась, пока солнце поднимется над восточными горами на ширину ладони, и, перекинув сумку через плечо, заспешила к озеру.

Когда через час она подошла к дому Литов, свет в окнах не горел. Наките стало стыдно, что она, прячась в тени, как вор, крадется вдоль забора. Едва ли, конечно, мистер Лит станет возражать против ее присутствия, но ей не хотелось объяснять, что она здесь делает. Накита иногда видела его в городе после отъезда Элайджи. Сложно было избежать встречи – ведь последние два года она провела за кассой магазина, складывая в пакеты покупки жителей Пойнт-Ричардс. Отец Элайджи держался с ней приветливо, но она ни разу не спросила, общается ли он с сыном, а сам мистер Лит о нем разговора не заводил. Месяц за месяцем количество пивных банок, которые она пробивала, все росло и росло. А почему бы ему не пить? Живет один в лесной хижине и, скорее всего, скучает по Элайдже не меньше ее.

Накита проскользнула мимо вонючего курятника и юркнула в дыру в заборе. Одинокая курица соорудила себе гнездо прямо в лесу. Услышав шаги, птица закудахтала и отлетела в сторону. Накита помахала рукой, разгоняя облако перьев, беспокойно оглянулась на темный дом и стала спускаться по тропе.

Четыре года, минувшие с момента их последней пробежки, не прошли бесследно. И без того узкую тропинку стискивали непролазные заросли папоротника и орегонского винограда. Упавшие за зиму деревья то и дело преграждали ей путь. Приходилось перелезать, ведь распиливать стволы было некому. Каждую весну Элайджа в одиночку приводил тропу в порядок; проходил ее полностью,