Долгие северные ночи - Влада Ольховская
– И Ксана?
– Да. Именно на этом основана их вражда.
– Матвею помогли вы… А ей кто?
– Она справилась сама.
Или не справилась, но об этом Николай тоже говорить не стал. Какой смысл? Хотя сам он не забывал правду: Ксана не поддалась безумию, потому что сосредоточилась на мести и ненависти, а еще она позволила себе всё, считая, что годы страдания дают ей право на любые действия. Не только против Матвея, против всего мира, раз уж мир этот не был достаточно добр к ней.
Да и потом, не она прошла все испытания, сосредоточив на себе внимание Маниза.
У Николая потом часто спрашивали, как же ему это удалось, как он вернул к жизни подростка, которого все без исключения советовали отправить в какую-нибудь закрытую клинику и забыть навсегда. Предлагали даже книгу об этом написать, но он не собирался. В первую очередь из-за уважения к чужой тайне, но не только.
Если уж совсем честно, он и сам не понимал до конца, как справился. Пожалуй, весь секрет успеха в том, что он вообще решился. Двигался маленькими шагами, не строил долгосрочных планов, чтобы сохранить возможность адаптироваться под состояние пациента. Не сдавался, когда прогресса не было неделями и месяцами. Сумел распознать первую робкую обратную реакцию со стороны подростка, который до этого казался каменным. Так и получилось… Но второй раз Николай бы этого точно не повторил.
– Но не все те, кто сейчас погиб, были из «гениев»? – спросила Таиса, невольно вмешавшись в поток его воспоминаний.
– Среди погибших «гениев» вообще не было, но все погибшие побывали на Фабрике.
– Вы понимаете, почему это вдруг началось снова? Двадцать лет же прошло!
– Понять такое пока невозможно, нет данных, не стоит и пытаться, – покачал головой Николай. – Нам нужно работать с этим как с серией преступлений. Поэтому я и рассказал тебе все – как сообщил бы предысторию в любом деле. Ты справишься?
– Я буду пытаться. И я уверена, что справится Матвей. Я только за Гарика тут волнуюсь! – нервно улыбнулась Таиса.
– Еще раз: пусть каждый делает свое дело, и все получится.
– А это не может быть Горбунец или американец, как его… Маниз?
– Нет. Они оба давно перестали быть проблемой. Это может быть кто-то из воспитанников, а может быть человек извне, мы и не должны угадывать. Наша задача – работать с тем, что уже известно. Я считаю более чем вероятным то, что на Матвея нынешняя угроза не распространяется, но он не отступит, да и мы не должны.
Николай сказал только это, так было проще. Хотя Таиса, скорее всего, и теперь угадала главное…
То, что Матвея не попытаются убить, еще не значит, что он не пострадает от внезапно вернувшегося прошлого.
* * *
Они все это время жили в одном городе, ходили по одним улицам, могли пересечься где угодно – в торговом центре, ресторане, кинотеатре… Узнали бы они друг друга тогда? Или просто разошлись бы, как расходились каждый день с десятками незнакомцев?
Матвей понимал, что толку от этих мыслей не будет, и все равно позволил их себе, чтобы они не стали навязчивыми. В итоге они все, конечно же, упирались в один и тот же вывод: то, что объединяло их в прошлом, ничего не изменило бы сейчас. И когда это понимание стало привычным, он наконец смог относиться к делу отстраненно, так, как к любому другому.
Он не был знаком с Валентиной Фоминой, когда они оба находились на Фабрике. Записи утверждали, что она была из «солдат» – нетипичный случай, но и не уникальный. Даже теперь, по останкам, несложно было определить, что она была рослой от природы и все эти годы поддерживала себя в отличной форме.
Матвей не знал, чем именно занималась в пору Фабрики Валя, успела ли поучаствовать в кровавых операциях или дело ограничилось психологической ломкой. В кратком отчете этого не было, а подробности он запрашивать не стал. Пока что все указывало: убийца выбирает жертв не по их делам. Поэтому Валя могла быть кровожадной садисткой, а могла быть невинным ребенком, и все это никак не повлияло бы на ее участь.
Прошедшие двадцать лет она провела в одиночестве. Она получила солидную денежную компенсацию, как и многие выжившие на Фабрике, но через несколько лет ее банковский счет опустел. Матвей пока не знал, на что именно она потратила деньги, этим предстояло заняться Гарику. Но точно не на себя: жила Валя небогато, ютилась в маленькой однокомнатной квартире, доставшейся ей от матери, и не прекращала работать.
Она так и не пошла учиться – должно быть, решила, что это не для нее. Она занималась спортом и работала в основном охранницей. Чаще всего на одном месте она задерживалась лет на пять-шесть, потом подбирала вариант с лучшей оплатой, тоже вполне понятная история. Похоже, Валя не была скандалисткой, не прикладывалась к бутылке, к ней никогда не было вопросов. Ну а что нелюдимая и одинокая… Многие сказали бы, что просто время сейчас такое, и этого было бы достаточно. Не похоже, что она хоть кому-то рассказала про жизнь на Фабрике.
– Смены у нее были сложные, – вещал Гарик, пока они ехали к моргу. – Два через три – вот эта вся шляпа. Но в свободное время она не брала подработку и дома вряд ли сидела. Что вообще делать в однухе, если ты не алкаш?
– Впечатляющий список вариантов.
– Ай, ты знаешь, о чем я! Какое-то время она качалась в качалке. Но все равно получается большой пробел… Думаю, у нее было что-то вроде хобби… Будем искать.
– Можешь искать, – позволил Матвей. – Но это вряд ли что-то изменит. Пока что все указывает, что их личные качества не играли никакой роли.
Он произнес это спокойно, потому что привык о таком говорить, за долгую карьеру сталкивался с подобным не раз. Но, если задуматься… Разве это не чудовищно? То, что смерть человека не имела отношения к самому человеку, и все, чем он был, вдруг оказалось сведено к одной только плоти.
Если Гарику хочется копаться в таком – пускай, лишних знаний не бывает. Это все равно было понятно Матвею больше, чем причины, побудившие второго ученика Форсова тоже тащиться в морг. Гарик в медицине ничего не понимал, он наверняка знал, что не сможет быть полезен. Скорее всего, его присутствие сводилось к попытке поддержать Матвея в
