Ночи синего ужаса - Эрик Фуасье
– Дорогой барон, – раздался голос Валантена, когда перед Аглаэ возникла новая «китайская тень» за открытой дверцей, – вот та, о ком я вам говорил. Она не имеет ничего общего с теми профессионалками, которые заставляли вас дорого платить за свои сомнительные прелести. Софи – редчайшая жемчужина. Выросла в буржуазной семье, получила прекрасное образование, но нет для нее большей услады, чем подчиняться прихотям требовательного господина.
Родольф де Куртий заглянул в карету и наклонился, чтобы лучше видеть. От взгляда его застывших глаз, подобных двум отполированным кускам мрамора, у Аглаэ по спине пробежал холодок. Пока он ее рассматривал, у девушки возникло неприятное впечатление, что она – жалкое насекомое, которое под микроскопом неспешно изучает энтомолог.
– Прелестно, – лаконично прокомментировал барон, затем отвернулся и обратился к спутнику: – Вы говорите, что она умеет быть совершенно покорной?
– Лучше того, дорогой барон! Софи черпает наслаждение в острейшей боли, и вы покорите ее раз и навсегда, наказывая с предельной суровостью.
Куртий выслушал этот ответ с жестокой улыбкой, и его щека задергалась в нервном тике еще сильнее. Теперь он смотрел на девушку уже не холодным взглядом эстета – перед Аглаэ застыл кровожадный хищник, который уже никуда не спешит и любуется добычей, зная, что она всецело в его власти.
– Что ж! Раз уж девица пришлась вам по вкусу, не станем больше терять времени, – поторопил его Валантен за спиной. – Садитесь, и мой кучер отвезет нас в укромное местечко, о коем я вам уже рассказывал. Там не будет любопытных соседей, так что кляп не понадобится. Согласитесь, спектакль во многом теряет очарование, если превращается в пантомиму.
Барон не заставил просить себя дважды и уселся в берлину напротив Аглаэ, которая вздохнула с облегчением, почувствовав себя не такой беззащитной, когда Валантен тоже вслед за ним устроился в салоне. Едва захлопнулась дверца, за стенками кареты щелкнул хлыст, и она медленно тронулась в путь.
* * *
Поездка заняла меньше часа – за это время они обогнули Лысую гору[68], предварительно выехав за участок старой крепостной стены Фермье-Женеро – Откупщиков – через Бельвильскую заставу. По пути Родольф де Куртий без умолку донимал Аглаэ расспросами, пытаясь разузнать о ней побольше. С удивительной самоуверенностью бывшая актриса щедро мешала ложь с полуправдой, создавая образ девицы вольных нравов, извращенной и распутной, такой, какой ее и описал барону Валантен. Вместе с тем ей необходимо было удерживать Куртия на дистанции до тех пор, пока они не прибудут в условленное место, где должен разыграться последний акт задуманной инспектором пьесы. Поэтому Аглаэ то строила глазки, то изображала холодность, стараясь казаться поочередно бесстыдной и недоступной, заранее готовой на все, но при этом требующей себя соблазнить, прежде чем сдаться окончательно.
Заинтригованный распущенностью, какой он раньше не встречал даже у обычных проституток, к которым имел обыкновение хаживать, Родольф де Куртий испытывал одновременно возбуждение и раздражение. Если бы не молчаливое присутствие человека, назвавшегося виконтом, в салоне берлины, он, возможно, уже слегка приструнил бы девицу, чтобы подчинить ее своей воле. Но ему не хотелось выставить себя провинциальным грубияном перед этим изысканным аристократом, которому нравилось разыгрывать из себя его наставника, а потому барон старался держать себя в руках. Однако вскоре, уже не справляясь с нервами, он все же рискнул наклониться и провести ледяными пальцами по восхитительно открытой шейке означенной Софи.
У Валантена мгновенно вскипела кровь в жилах. Он слишком поздно осознал, что не рассчитал пределы своего самообладания. Притом что инспектор лично придумал ловушку для Куртия, смотреть, как этот монстр трогает своими мерзкими лапами Аглаэ, было выше его сил. Он уже собирался вмешаться, несмотря на риск все испортить, но вдруг почувствовал в полумраке салона, как Аглаэ, сидевшая рядом, ущипнула его за ляжку. Умница, она заметила его негодование и помешала погубить план.
– Полно вам, господин барон! – слегка оттолкнула дерзкую руку девушка. – Вы же не собираетесь овладеть мною прямо в этой карете? Виконт так расхвалил мне силу вашего воображения, расписал вас таким затейником, что теперь вы меня разочаровываете, ибо при всем при том, что мне нравится быть рабыней властных господ, я не потерплю, чтобы со мной обращались как со служанкой, которой можно задрать юбку в темном уголке с нетерпением животного в гоне.
У барона дернулся левый край рта. Он резко откинулся на спинку сиденья, как будто шелковая кожа Аглаэ обожгла ему подушечки пальцев, а на его скулах вспыхнул румянец стыда. Одновременно он бросил быстрый взгляд на Валантена, чтобы удостовериться, что своим поступком не оскорбил и его тоже. Полицейский между тем уже обрел спокойствие, сумев ничем не выдать нахлынувшую на него бурю чувств.
– Мы скоро уже приедем, – сообщил он ровным голосом. – И тогда, уверяю вас, дорогой барон, вам больше не придется сдерживать свой пыл.
Куртий кивнул, проглотив разочарование, и тоже постарался принять непринужденный вид, после чего погрузился в угрюмое молчание. «Жалкая кривляка! Это означает быть покорной, по ее мнению? Вести себя с мужчинами, как ей заблагорассудится?» – мысленно вознегодовал он. Но тотчас сказал себе, что девице недолго осталось куражиться. Виконт опрометчиво предоставит ему возможность раз и навсегда отомстить за себя, если сдержит обещание. Эта брюнеточка с бесстыжими манерами заплатит за всех девиц, которые пользуются своими чарами, чтобы порабощать мужчину, хотя их удел – удовлетворять его желания. Ах, ей, стало быть, нравится своевольничать? Она любит порок, аморальные игры, всякие извращения? Что ж, за этим дело не станет! Раз уж девица считает себя достаточно смелой и выносливой, чтобы верить, будто боль может приносить наслаждение, он сделает все, чтобы ей доказать, что боль приносит лишь страдания, неуклонно их усиливая. Что же до этого молокососа виконта с его барскими замашками и смазливой физиономией, пусть хоть обрыдается, когда увидит, что его любимую игрушку поломали. Но тогда будет уже поздно. Что бы ни случилось потом, он, барон де Куртий, к тому времени сорвет банк и закончит свою последнюю партию.
* * *
Незадолго до восьми вечера берлина остановилась возле уединенной гостиницы на окраине деревни Пантен, что у тракта, ведущего в Мо. Местечко было неприглядное, гостиница – неказистая. Под крышей, поросшей мхами, ветер уныло раскачивал вывеску, и та немилосердно скрипела на крюках; буквы, намалеванные краской на этой деревяшке, стерлись от непогоды и от небрежения хозяев, так что прочитать название было затруднительно. При более внимательном рассмотрении можно было заметить, что и весь трехэтажный домишка обветшал и требует ремонта. В целом
