Изола - Аллегра Гудман
– Да, – ответила я. – Спасибо вам за урок.
– Хорошо, – сказал он. – Придешь еще.
Я быстро убедилась, что у опекуна и впрямь есть чему поучиться, и надеялась, что он будет обращаться со мной по-отечески. Если я играла хорошо, он смотрел на меня с гордостью. Склонялся к инструменту, тихо напевая себе под нос нужную мелодию, и, если я не допускала ни одной ошибки, говорил: «Великолепно! Ты играешь божественно – нужно только с ритма не сбиваться». Эти слова наполняли радостью мое сердце.
Однако бывали у Роберваля и минуты гнева. Если я брала не ту ноту, опекун бил меня по костяшкам деревянной линейкой. Пальцы тут же обжигало болью, но стоило мне вскрикнуть, как он обзывал меня бестолочью. Моя робость не на шутку его злила. После наказаний я сбивалась, потеряв уверенность в своих силах, и начинала ошибаться еще чаще, только распаляя его гнев. И тогда мне особенно хотелось, чтобы опекун вновь заговорил со мной нежно, чтобы похвалил и ободрил. Так он постепенно внушил мне странную покорность. Я боялась его уроков и в то же время жаждала их.
Как‐то раз после занятий музыкой он решил проверить мою память и велел прочитать ему наизусть несколько псалмов. При этом он вооружился книгой, чтобы меня проверять, но я декламировала бойко, так что Роберваль быстро пришел в доброе расположение духа. Отложив книгу в сторону, он коснулся моего плеча, пока я читала по памяти тридцать седьмой псалом.
– «Дано богатство праведным…» – Его рука задержалась у меня на плече, и я подняла глаза.
– А дальше? – спросил он.
Вспоминай, вспоминай скорее, твердила я себе.
– «Дано богатство праведным, хоть и бедны они…»
– Посмотри на меня, – велел опекун, не убирая руки. Заглянув ему в глаза, я продолжала читать псалом, хотя уже не понимала слов.
– «А руки грешников…» – произнесла я и запнулась.
– Так-так, что же будет с руками грешников? – поинтересовался Роберваль.
Я покачала головой.
– Продолжай. Ты же выучила.
– Не знаю.
– Встань.
Я повиновалась в надежде, что сейчас он отправит меня к себе в комнату, но не тут‐то было. Роберваль обошел меня и заломил мне руки за спину.
– «А руки грешников…» – повторил он.
– Отпустите, пожалуйста! – ахнув от боли, взмолилась я.
– Читай дальше, – потребовал он, все больнее выкручивая мне предплечья. Казалось, еще немного, и он их просто оторвет. – Чем заканчивается стих? «А руки грешников…»
Я всхлипнула.
– «Да сокрушатся».
– Давно бы так, – сказал он и отпустил меня.
Я тяжело опустилась на стул.
Роберваль сел рядом и выждал немного, чтобы я успела прийти в себя. Но мне все равно не хватало смелости заглянуть ему в глаза.
– А как твои руки? Кости целы? – строгим голосом спросил он.
– Д-да… – промямлила я. В плечах пульсировала боль, мышцы саднило, а на коже наверняка остались багровые отпечатки его пальцев.
– Может, из тебя рекой льется кровь?
– Нет.
– Тогда почему ты так съежилась?
– Вы меня напугали.
Удивительно, но такой ответ его даже обрадовал. Во взгляде зажглась доброта, а злость точно ветром сдуло.
– Дочитай псалом до конца.
– Не могу.
– Не можешь или не хочешь?
На это я ничего не ответила. Взгляд опекуна мгновенно ожесточился.
– Тогда иди наверх учить стихи.
Я не двинулась с места. Мне сделали больно, меня унизили. Душа вдруг взбунтовалась.
– Можешь идти, – повторил Роберваль, но я не шелохнулась. – Позови служанок и ступай наверх, – еще раз сказал он, но я и тогда не послушалась. Опекун махнул рукой и вышел из комнаты – его ждали другие дела.
Пытаясь выровнять дыхание, я неотступно думала о Робервале. Почему он то добр, то жесток со мной? Отчего играет со мной, будто кошка с мышкой? Сколько удовольствия он испытывает, когда вдруг забирает то, что сам же и подарил, когда отчитывает, хотя еще совсем недавно хвалил. Казалось, он радуется, когда я хорошо играю, но и мои ошибки вызывали у него бурное ликование. Когда я сбивалась и теряла веру в себя, он упрекал меня и насмехался. Когда мне было обидно и горько, нападал, чтобы ранить еще сильнее.
Я вспоминала свое рвение на уроках и досадовала на саму себя. И как мне вообще взбрело в голову, что я могу заручиться расположением этого человека? Его интерес опасен, а любовь груба. Он учит так, что потом синяки остаются. Хорошо хоть, ушел из комнаты, дал мне наплакаться вдоволь, подумала я.
А потом вдруг поняла, что не одна. Дверь в кабинет, примыкавший к комнате Роберваля, открылась. Ко мне выбежал секретарь.
– Встать сможете?
– Вы что, подслушивали? – возмутилась я.
– Давайте я вам помогу.
– Нет! – возразила я, вцепившись в спинку стула.
– Тогда позову Мари.
Я покачала головой.
– Если уж так хотите мне помочь, скажите, когда он уплывает. В мае или в июне?
– У вас синяки, – продолжал секретарь.
– Его рук дело! А еще он держит меня взаперти уже два года и ничего не рассказывает, – выпалила я в приступе отчаяния. – Так когда он уплывает?
Юноша взглянул на меня с сочувствием, но ничего не ответил.
– Вы знаете о его планах и скрываете их от меня, хотя сами видите, что он со мной сделал! – накинулась я на него.
– Он отбудет в мае, – сдался секретарь.
Я не сразу поняла смысл его слов. А потом подумала: значит, май. Через три месяца Роберваль отправится на другой конец света, откуда уже не дотянется до меня.
Я достала платок и вытерла глаза. Секретарь сделал вид, что ничего не заметил, а потом молча взял меня под руку – чуть выше локтя.
Я удивленно взглянула на него.
Позже мне не раз вспоминался этот миг.
– Я вас никогда не обижу, – сказал тогда секретарь так тихо, что мне даже показалось, будто я услышала не слова, а сами его мысли. А потом проводил меня до дверей. Я чувствовала его руку, а стоило мне поднять глаза, как мы встретились взглядами.
Не оставалось сомнений, что моя участь заботит этого юношу. Его слова и прикосновения особенно врезались мне в память – вот только он не мог меня защитить. Он пообещал, что никогда меня не обидит, но помешать хозяину был не в силах. Пока Роберваль жил в своей резиденции, секретарь не имел никакой власти. А моя судьба по-прежнему была в руках опекуна, коль скоро я жила с ним под одной крышей.
Подошло время следующего урока. Я подумывала притвориться больной (но тогда Роберваль послал бы за доктором) или нарочно опоздать (но в этом случае он точно разозлится). Тогда я решила:
