Ночи синего ужаса - Эрик Фуасье

* * *

По возвращении в Префектуру полиции на улице Иерусалима инспектор столкнулся на лестнице с Видоком. Шеф «Сюрте» не замедлил поинтересоваться, появилось ли в деле что-нибудь новое. Валантен сообщил, что ему удалось установить личность третьей жертвы и он склонен в первую очередь заняться версией о преступнике-извращенце, выдвинутой комиссаром Эбером.

– Надеюсь, вы в конце концов найдете что-нибудь любопытное, – подмигнул ему бывший каторжник. – В любом случае я чертовски благодарен, что вы согласились взяться распутывать это тройное убийство. На меня нынче утром такое дельце свалилось, что я бы точно не справился.

– И что же это за дельце?

– Необъяснимое исчезновение. Некий гражданин испарился в чистом поле, не оставив и следа. Главная неприятность в том, что означенный гражданин не абы кто. Вам о чем-нибудь говорит имя Максим де Шантурне?

– Тот самый академик?

– Он не только член Академии наук, но и глава Санитарного комитета, созданного правительством для борьбы с эпидемией. Можете себе представить, какой дьявольский переполох на самых верхах вызвало его исчезновение! Меня уже взял за горло президент Академии, а префект полиции и первый секретарь министра наседают с боков. Все требуют, чтобы я им сию же минуту достал их растреклятое светило медицины хоть из-под земли. По сравнению с этим ваше дело о трех раскромсанных покойниках – дребедень на постном масле!

Любой другой на месте Валантена обиделся бы на эту пренебрежительную ремарку, но он предпочел улыбнуться. Наглость была неотъемлемой частью личности Видока и далеко не главным его недостатком. Тем, кому повезло заполучить этого плута в число друзей, надобно было принимать его целиком, без надежды избавиться от лишних свойств. Ибо такой уж он был – Видок. Феномен, а не человек. Монолит.

Преодолевая последние лестничные пролеты, Валантен, спешивший на антресоли Префектуры к своим сотрудникам, уже был занят совсем другими размышлениями. Лишь позднее он вспомнит, как у него в мозгу что-то щелкнуло, когда бывший каторжник впервые упомянул об этом таинственном исчезновении. Тогда сработало его удивительное чутье полицейского, исправно подало сигнал. Но в тот момент он спешил изучить брошюру, добытую у владельца типографии Палю, а потому не обратил на это внимания.

И очень напрасно… как выяснится через несколько дней.

Глава 11. Воссоединение семьи

Аглаэ, расставшись с Валантеном, не стала возвращаться в Префектуру, а сразу направилась домой. По пути, занятая своими мыслями, она то и дело оглядывалась через плечо и осматривалась по сторонам – хотела убедиться, что за ней никто не следит. С тех самых пор, когда вчера папаша столь неожиданным образом снова вторгся в ее жизнь, девушка не могла выбросить его образ из головы. Хорошо хоть Валантен не стал настаивать, чтобы она сопровождала его весь день по полицейским делам, потому что нервы у нее были взвинчены и в конце концов он неизбежно догадался бы, что с ней что-то не так.

Отец Аглаэ работал у хозяина мясницкой лавки на рыночной площади в Шартре. Он был пьянчугой, известным на весь город, и пропивал свое невеликое жалованье, если не успевал дойти до игорного дома – была у него дурацкая привычка спускать все, что попадало в карманы, до последнего гроша. От долговой тюрьмы ему удалось отмазаться неправедным путем, в результате чего он попал в зависимость от темных личностей, половчее да похитрее его самого, а совести у них было и того меньше. Из-за такого скверного поворота, в котором не был виноват никто, кроме него, папаша еще больше озлобился.

Злость свою мясник Марсо регулярно срывал на жене. Был он среднего роста, но кряжистый и мускулистый, большой физической силы человек – не даром же долгие годы таскал на горбу туши в рыночной лавке. А жена его, женщина хрупкая и смирная, воспитанная в страхе перед Богом, твердо верила, что муки, претерпеваемые на земле, широко открывают перед страждущими врата в рай. Простая душа, она безропотно позволяла вытирать о себя ноги, и выражение «кроткая как ягненок» словно было придумано специально для нее. В Шартре она работала штопальщицей, но, когда родилась Аглаэ, бросила свое ремесло, чтобы заботиться о единственной дочери и вести хозяйство. Мать стирала одежду и мыла полы, сбивая пальцы до крови, штопала, ломая глаза, но сколько бы она ни старалась, как бы ни драила их жалкую каморку в мансарде под ветхой крышей, папаша Марсо заявлял, что в доме недостаточно чисто, всякий раз, когда по вечерам возвращался пьяным, то есть через день. Его гомерические приступы ярости вечно служили поводом для пересудов у соседей.

С самого раннего детства смутные воспоминания Аглаэ полнились ежедневными криками, в памяти ломалась мебель, билась посуда, звучали удары и плач. Поначалу ее это не касалось напрямую, потому что отец и вовсе не обращал на нее внимания с самого рождения, не забывая притом попрекать мать, что она родила ему не наследника, а эту «маленькую засранку». Затем, когда Аглаэ подросла, он увидел в ней источник дополнительного дохода. Девочке еще не исполнилось девяти лет, а папаша уже отправил ее работать на одного из своих сомнительных знакомцев, и с тех пор она дважды в неделю должна была торговать цветами у паперти городского собора в час, когда заканчивалась церковная служба. Впервые отец избил ее через полгода, потому что по дороге домой она потеряла свой заработок за весь день – жалкие несколько су. И быстро стало ясно, что других методов воспитания он не знает.

Парадоксально, но последовавшие затем годы вовсе не были худшими в ее жизни. Обе побитые, мать и дочь находили утешение в объятиях друг друга, в согласии и взаимовыручке, основанных на каких-то почти звериных инстинктах. Они всегда старались защищать и подбадривать друг друга в этой заранее проигранной борьбе, которая, однако, закаляла их, делала сильнее и развивала несгибаемую волю к молчаливому сопротивлению, а точнее сказать – к терпению. В те времена побои отца восполнялись ласками матери, и в материнской утешительной улыбке Аглаэ черпала силы, чтобы выносить новые придирки, издевки и жестокие удары, не имевшие оправдания. Она была уверена, что по-другому и быть не может, считала, что сделать ничего нельзя. Лишь спустя много лет, уже став молодой женщиной, она поняла, что избрала неверный путь, ибо нет ни отваги, ни достоинства в том, чтобы молча склоняться под властью домашнего тирана. Но в ту пору она была еще слишком мала, чтобы взглянуть на свою жизнь другими глазами. Чувствовать любовь матери, которая окружила ее нежной заботой, словно заключила в незримый защитный кокон, – этого ей тогда