Искатель, 2006 № 07 - Журнал «Искатель»

— Пока мы слабы, будем терпеть и запоминать, — угрюмо произнес командор. — Но когда в следующий раз вернемся сюда с большой флотилией и сотней бомбард, горе маврам. За все обиды мы отплатим им сторицей. А теперь надо просить у Заморина помощи от моплахов.

Утром сочинили новое письмо, и Монсаид отвез его в город. К вечеру пришел ответ. Повелитель Каликута обещал поставить свою стражу у лавки португальцев и не подпускать моплахов близко. Далее он писал, что продаст португальцам пряности с собственных складов, а в обмен примет их товары.

Убедившись в благожелательном отношении Заморина, Васко да Гама позволил команде посещать берег. Капитаны кораблей отпускали матросов посменно, причем было строжайше запрещено разлучаться, тем более ходить по одному. Командор опасался, что моплахи будут выслеживать и убивать португальцев.

Однажды к Альваришу, Нуньешу и Жоао да Са в каком-то тихом малолюдном месте подошел чернобородый человек в одежде бедного мавра. Нуньеш сразу узнал его.

— Машаду? — спросил он бывшего преступника, а теперь по решению Васко да Гама находившегося в Индии с заданиями соглядатая.

— Это я, сеньор Нуньеш, — отвечал Машаду.

Он оглядывался по сторонам, не желая, чтобы его заметили разговаривающим с неверными кафирами-португальцами.

— Как твои дела, Машаду? — в свою очередь спросил офицер Альвариш.

— Все хорошо. А вот у старой лавки мне было худо. Когда сеньор Диаш и Нуньеш, по моей просьбе, закрыли на засов дверь и ушли, запершись во внутреннем помещении, моплахи — их было двое — хотели вскрыть дверь. Пришлось мне и Дамиано Родригешу их одернуть. У них за поясом сабли, у нас кинжалы. Они зарубили Родригеша, а мне, с Божьей помощью, удалось достать обоих.

— Я знаю об этом, — сказал Нуньеш, тоже тревожно оглядываясь. — Там приходила наутро стража, когда нашли убитых. Но мы доказали свою полную непричастность к этому. Нас и оставили в покое. А ты удалец, Жоао, кинжалом уложил двоих с саблями.

— Да уж верно, Господь тебе помогал, — подтвердил Альвариш. — Жаль Родригеша.

— Зато теперь Заморин лавку дал у базара. После письма его милости командора, думаю, торговля пойдет. Ну а я, сеньоры, хотел кое-что предложить вам ради забавы. У меня есть здесь приятели — мавры и индийцы. Один индиец, по имени Раджаб, рассказал мне, что у них сегодня праздник в честь Лакшми — такая небесная красавица, которой они поклоняются.

— Их святая, что ли? — уточнил Жоао да Са.

— Может быть, и святая. Ночью, ради праздника, будет при факелах танцевать священный танец самая красивая девушка в городе.

— Где это произойдет?

— В самом большом храме, где много каменных фигур с пятью и с шестью руками.

— Думаю, такая пляска не благословенное действо, а бесовское радение. Христианам смотреть на это не подобает, — хмуро заявил Жоао да Са.

— Я пойду для познавания обычаев в заморских странах, — сказал Нуньеш. — Разве мы не смотрели на танцы негров, когда плыли вдоль Африки?

— Я тоже иду, — присоединился к нему Альвариш. — Что для этого надо, Машаду?

— Одеться полегче, снять камзол, куртку, сапоги. Надеть рубаху без рукавов и мавританские туфли. Хорошо бы накинуть что-нибудь вроде покрывала. Я вас буду ждать, как стемнеет. Приходите на это место. Раджаб нас проводит.

Когда опустилась ночь, Альвариш и Нуньеш явились без шляп, кутаясь в длинные плащи. А Машаду накинул на голову нечто похожее на бурнус. Молодой индус с бритым лицом и собранными в пучок волосами был до пояса обнажен, одет только в дхоти. Увидев португальцев, приветливо улыбнулся, поклонился по-индийски, сложив на груди сомкнутые ладони.

Все осторожно пошли за индийцем, стараясь держаться стороны, не освещенной луной. Из-за оград слышалось сопение буйволов, фырканье лошадей, жующих свой корм. Где-то в домиках скрипело колесо, постукивал ткацкий станок. На плоских крышах, под навесами из пальмовых листьев негромко разговаривали, доносился писк младенца. Со двора слышался лай и ворчание собак. На ветвях раскидистого толстого дерева шевелились обезьяны. В переулках кое-где раздавался звук цимбал, тихий перебор лютни. Женщина пела протяжно тоненьким детским голосом. Потом все стихло, будто притаившись, и тогда где-то далеко за рекой взмыл плачущий хор шакалов.

Следуя за Раджабом, португальцы по узкой дорожке подошли к темной громадине храма, стоявшего на холме. Иногда, почти незаметные во мраке, двигались фигуры людей, неслышно сходившихся к храму, шуршали легкие шаги босых ног. Когда приближался красный огонь смоляного факела, вспыхивал блеск золотых или медных украшений на запястьях индийских женщин, звякали ножные браслеты. В воздухе носились летучие мыши, реяли ночные насекомые.

Португальцы вошли в храм после группы индусских богомольцев.

— Не говорите ничего, — прошептал Машаду.

Какой-то мужчина, внезапно появившись, что-то спросил. Раджаб так же тихо ответил. Тот, сделав шаг назад, растворился в темноте. Моряки оказались в непроглядной, гулкой пустоте. По тесной, высеченной в каменной стене лестнице поднялись на ощупь и попали на узкий балкон.

Послышались стонущие переливчатые звуки, исходившие из глубины храма. Затем раздались музыкальные проведения смычковых. Нуньеш подумал, что это похоже на португальскую виолу[18]. Внезапно донесся приглушенный дробный ритм барабанов.

Так же неожиданно, как и музыка, явился неяркий колеблющийся свет. Стало понятно, что зажглись лампады — высоко и низко, на разных уровнях темного пространства. Внизу португальцы увидели несколько светильников на высоких подставках, из полутьмы выделился ярко освещенный квадрат.

Будто возникшая с помощью волшебства, в центре его танцевала юная женщина поразительной красоты. Белая кожа ее сияла, отражая мигающий огонь светильников. Танцовщица была совершенно обнаженной. Пояс из нескольких рядов золотых бус охватывал ее бедра, тонкая талия стягивалась узким пояском с крупными сверкающими камнями. Такими же драгоценностями искрились два ожерелья на шее, тройные браслеты на запястьях и кольца бубенчиков на щиколотках.

Волосы танцующей красавицы, черные, отливающие синевой, украшали жемчужные нити бус, золотые знаки луны и солнца, золотые розетки на висках. Прелестное лицо с насурьмленными и неестественно огромными глазами выражало то радостное торжество, то печаль, мольбу и страдание.

Нуньеш едва опомнился от сказочной красоты танцовщицы, от самого сказочного зрелища священного танца. Альвариш и Машаду, с трудом переводя дыхание, тоже глядели оторопело. Молодой индус, сложив ладони, произнес несколько раз: «Девадаси…»

— Что он говорит? — шепотом спросил Нуньеш у Машаду.

— Ну, вроде того… божественная танцовщица или танцующая богиня… Я верно не знаю.

Тревожно рассыпались глухие и гулкие перестукиванья барабанов, недобро отдававшиеся среди стен и колонн. Струны звенели где-то долгими скользящими стонами, дрожа, вибрируя и вдруг обрывая звук. Барабаны учащали удары, а прекрасное